Таксист из Forbes 7 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 10

К моллу я подъехал в четыре двадцать, опоздав на двадцать минут против обещанного и на целую жизнь против утреннего себя.

Она увидела меня через зал — помахала рукой от столика у фонтана, в новой шляпе, со стаканчиком в руке, и пока я шёл эти двадцать метров, я улыбался так усердно, что скулы взяли сверхурочные. Усердие не помогло.

Лера посмотрела на меня один раз внимательно — и стаканчик опустился на стол.

— Так, — сказала она тихо. — Что случилось?

— Устал. Жара и душно очень, честное слово.

— Угу. — Она помолчала, глядя на меня, и я видел, как в янтаре борются две волны — тревога и решение не давить. — Гена. Я помню уговор: я не задаю вопросов. Я его держу. Просто зафиксируй: я вижу. Не слепая. Договор наш от этого не расторгается, но пункт про «вижу» я в него вношу задним числом.

— Принято, — сказал я. — Юридически безупречно.

— И вообще, — добавила она, отбирая у меня шляпную коробку, которую я машинально взял со стула, — имей в виду: следующие два дня ты мой. Целиком. Что бы ты там не делал, оно остались там, а тут у нас джунгли настоящие, с обезьянками. План такой: сегодня ужин у моря, завтра холмы и долгопят. Возражения?

— Возражений нет.

Она молча пододвинула мне второй стаканчик. Манговое мороженое успело основательно подтаять, и было оно правильным решением всех проблем разом — секунд на тридцать. Лера рассказывала про шляпу, про продавщицу, уговорившую её примерить ещё и красную, «но красная — это уже другая женщина, я не потянула», и я слушал, кивал, смеялся в нужных местах. Рука её лежала на столе рядом с моей, и в какой-то момент она просто накрыла мои пальцы своими и оставила так. Вопросов из этого жеста не следовало. Из него следовало «я рядом», и это работало лучше вопросов.

Перед выходом на посадку я написал Кано одно слово: «Статус?» Ответ пришёл через шесть минут: «Дома. Копии подняты. Покупатель подтвердил на завтра, 10:00. Работаю, сэр». Я перечитал сообщение четыре раза, выискивая в сухих словах хоть что-нибудь для трактовки, потом сдался и убрал телефон. Текст был вменяемый и деловой. Ровно такой текст написал бы и человек, который работает, и человек, который тянет время, и различить их по буквам не смог бы никакой Интерфейс: экран не передаёт ни цвета, ни вкуса.

Рейс на Бохоль уходил в семь. В аэропорту я дважды проверил банковское приложение — цифры на счёте стояли вчерашние, и ничего другого я пока увидеть не рассчитывал; по правде, проверял я собственную выдержку, и её хватало плохо.

В зале ожидания Лера пересматривала фотографии дня и комментировала их вполголоса, для меня и себя одновременно, а я сидел рядом, кивал и вёл двойную жизнь с эффективностью, которой сам от себя не ожидал. Верхний слой смеялся над историей про продавщицу и красную шляпу. Нижний считал часы: если покупатель Кано подтвердится в десять утра, перевод уйдёт к полудню, банковская сторона съест от суток до трёх, значит, самое раннее — деньги на счёте завтра к вечеру, самое позднее — уже дома, после возвращения. Между «завтра к вечеру» и «после возвращения» лежала пропасть шириной в трое суток, и всю эту пропасть мне предстояло прожить с довольным лицом.

Самолёт оторвался от Манилы в закат. Город лёг под крыло гигантской серой платой с миллионами огней, дымный, бесконечный, и где-то в этой плате, в комнате над лавкой электротоваров, старый меняла в очках поднимал сейчас свои копии и звонил покупателю. Я смотрел на огни, пока они не сменились темнотой пролива.

Лера уснула, не долетев до Бохоля, — день откупился с неё магазинами и жарой. Шляпная коробка ехала у неё на коленях отдельным пассажиром, и во сне Лера придерживала её обеими руками. Я укрыл её пледом и стал смотреть в темноту за иллюминатором, где не было видно ничего, кроме моего собственного отражения. Отражение выглядело сносно. Оно улыбалось даже сейчас, по инерции, и я его понимал: маску, надетую на восемь часов подряд, к вечеру перестаёшь чувствовать, она врастает в лицевые мышцы. В прошлой жизни я носил похожую годами и снимал только под водой, с аквалангом. Чем это закончилось — известно. Я не спал. Я обновил приложение над проливом, где связи не было, и ещё раз на посадке, где она появилась. Ноль движения. По расписанию Кано время ещё даже не начинало выходить, и я знал это, и обновлял всё равно.

Отель на Панглао оказался ровно таким, каким она его выбирала: тихим, малолюдным, у самой воды, с подушками из фотографий. Ночное море шумело за открытым балконом широко и равнодушно. Лера уснула второй раз за вечер, теперь уже по-настоящему, а я лежал рядом и слушал прибой, и прибой отсчитывал время лучше любых часов: волна, ещё волна, минус ещё десять секунд из суток Кано.

Я вышел на балкон и постоял, опершись о тёплые перила. Над проливом висела луна, дорожка от неё шла по воде ровно, как по линейке, и по этой дорожке где-то далеко тащился огонёк рыбацкой лодки. Мир вокруг был устроен спокойно и правильно. Сумма, из-за которой я не спал, не изменила в этом мире ничего: луна светила, лодка тарахтела, Лера дышала во сне за москитной сеткой. Я напомнил себе об этом дважды, помогло на треть.

Телефон я оставил на тумбочке экраном вниз. В половине второго он коротко вздрогнул.

Я взял его тихо, чтобы не разбудить Леру, и вышел на балкон. Сообщение пришло с незнакомого местного номера, и было в нём два вложения.

Первое — фотография. Снято с другой стороны улицы, чуть сверху, вероятно из окна: переулок в Макати, дверь лавки электротоваров, деревянная лестница. По лестнице спускается человек в светлой рубашке, и лицо человека, повернувшегося на камеру в четверть оборота, различимо без всякого увеличения. Моё лицо.

Второе — текст, короткий, набранный без единой ошибки:

«Mr. Russian. We should talk about your money».

Глава 5

Я не стал отвечать текстом. Текст — валюта того, кто прячется, а прятаться мне было поздно: моё лицо уже лежало в чужом телефоне. Я вышел с балкона в коридор отеля, чтобы стены отделяли меня от спящей Леры, и нажал вызов.

Ответили после третьего гудка.

— Мистер Русский. — Голос был немолодой, низкий, с одышкой грузного человека, и говорил он по-английски неторопливо, со вкусом: этого человека явно давно никто не смел перебивать. — Спасибо, что позвонили сами. Уважаю людей, которые не переписываются, когда речь о деньгах.

— С кем говорю?

— Меня зовут Багио. Сегодня днём мои люди навестили нашего общего знакомого. Вы сидели на стуле у стола и очень хорошо молчали. Рамон вас описал подробно. Он редко кого-то описывает подробно.

— Допустим. Слушаю вас.

— Ноутбук Кано у меня на столе. — В трубке слышался вентилятор и позвякивание льда в стакане. — Мои бухгалтеры посмотрели, что внутри. Неотправленная форма, реквизиты, сумма. Хорошая сумма, мистер Русский. По меркам этого квартала — очень хорошая.

Он замолчал, предлагая мне заполнить паузу испугом или торгом. Я не стал заполнять её ничем. Луна за окном коридора светила на пролив, часы показывали без четверти два, и где-то в глубине этой ночи решалась судьба моих денег. Пауза висела секунд десять, и прервал её он сам — с коротким смешком, одобрительным, как ни странно.

— Молчите. Рамон был прав. Хорошо, тогда без театра, по делу. Кано вам не заплатит. У Кано с сегодняшнего дня нет конторы: контора теперь моя, я забрал её за долг. Вместе с мебелью, вместе с сейфом. И вместе с обязательствами.

— Обязательства обычно забирают выборочно.

— Плохие люди — да. — Стакан звякнул. — Поэтому плохие люди всю жизнь торгуют в одном переулке. Я торгую в шести городах, мистер Русский, и знаете почему? Потому что обязательства конторы — это и есть контора. Стол можно купить новый. Слово новым не покупается.

Я слушал голос так, как слушал бы ауру. Интерфейс через трубку не работал, но за двадцать лет переговоров у меня выросло его подобие — на тембрах, паузах, дыхании и оговорках. Одышка была настоящая. Скука в голосе — настоящая: человек не наслаждался моментом власти, человек закрывал вопрос из длинного списка вопросов. И интерес его тоже был настоящий, деловой, без гнили: я слышал в нём то же самое, что днём видел у старшего в стальных прожилках — «непонятный, возможно дорогой, трогать невыгодно».