Летняя стажировка с ним (ЛП) - Кейн Джесса - Страница 7

Мы оба тяжело дышим, стоя по разные стороны стола. Её соски затвердели и отчётливо проступают под тканью платья.

— Ты не тронешь меня, пока я сама не позволю? Даже если тебя это сведёт с ума?

— Именно так, — рычу я сквозь зубы.

Тот тёмный, озорной огонёк, который я заметил в ней прошлой ночью, снова загорается в её взгляде, делая глаза ярко-зелёными. Она медленно обходит стол, ведя указательным пальцем по его поверхности, покачивая бёдрами с ленивой грацией. Подойдя вплотную, наклоняется и шепчет прямо мне в ухо:

— А кто сказал, что я не кончила?

Моя спина мгновенно выпрямляется, пальцы сжимаются на её локте.

— Ты кончила?

Она едва заметно улыбается.

— Это уже личное.

Я резко поднимаюсь — стол от удара бедром с визгом отъезжает по полу.

— Не испытывай моё терпение, малышка. Я и так держусь из последних сил.

— Да. — Она тяжело дышит, заметно дрожа. — Я правда кончила.

Чёрт возьми. Облегчение, триумф и обжигающий жар проносятся по венам. Тогда я слишком потерялся в адреналине, в ней, в остатках того сна, чтобы быть уверенным.

Я рывком притягиваю её к себе.

— Значит, тебе всё-таки нравится грубый секс.

Её веки опускаются, кивок едва заметен.

— Кажется, да. Но…

— Но тебе нужно время?

— Да.

Я прижимаюсь губами к её шее, провожу языком по пульсирующей жилке, не в силах остановить руки — они уже накрывают её грудь без лифчика, скользят вверх-вниз по рёбрам, сжимают их… прежде чем я буквально отрываю себя от неё и делаю шаг назад. Член за молнией джинсов твёрдый как камень.

Боже. Боже, она — всё. Моя одержимость.

МОЯ.

И именно поэтому я обязан сделать всё правильно.

Я раздражённо провожу рукой по волосам и выдыхаю:

— Ладно. Тогда идём на этот чёртов пикник.

Глава 6

Джуно

Мы даём торту — и Калебу — остыть, прежде чем выйти из дома. Хотя я не уверена, бывает ли этот мужчина вообще спокойным. Или он просто позволяет мне так думать. Горы мышц на его плечах напряжены, челюсть сжата, пока я прохожу мимо него к задней двери. Мне приходится сдерживаться, чтобы не прижаться к нему, не замурлыкать, как кошка. Моя кожа горит под его пристальным вниманием. Такое чувство, будто я угодила в паутину.

Физическую.

И эмоциональную — тоже.

Между нами есть связь, она вибрирует, как камертон, заставляя меня ощущать каждое движение его пальцев. Стоит ему выдохнуть чуть резче — и каждый волосок на моей шее встаёт дыбом. Что же Калеб во мне пробудил?

Прошлой ночью я то злилась, то вдруг становилась странно мягкой, почти по-детски уязвимой.

Он то обращался со мной грубо, то держал бережно, как ребёнка.

Я должна была бы запутаться или испугаться этих крайностей. Но нет. Вместо этого они меня заводят. Каким он будет дальше? О чём он думает? Что нужно, чтобы успокоить этого зверя, который нервно мечется у него внутри? Покорность? Моя полная капитуляция?

По рукам пробегает дрожь, и Калеб резко вскидывает на меня взгляд.

Я осознаю это только когда мы делаем несколько шагов в глубь леса: я больше не защищена. В доме я была в безопасности от тех, кто охотится за мной. Там между нами была стена. Здесь же я — лёгкая мишень.

Шаги сбиваются, и в следующее мгновение грудь Калеба оказывается у меня за спиной, его дыхание касается волос у виска.

— Что такое?

— Ничего, — отвечаю слишком быстро.

Пауза.

— Ты боишься за животных.

Прежде чем я успеваю возразить, он обходит меня, задирает футболку и показывает пистолет, заткнутый за пояс.

— Никто и ничто тебя не тронет, принцесса. Или я за себя не отвечаю.

Он убьёт ради меня. Это безумие в его глазах говорит само за себя. Как и прошлой ночью, когда он пообещал убить доктора Тейлора. По спине бежит дрожь, между ног становится влажно, пульс тяжелеет, как тёплый сироп. Мышцы, всё ещё ноющие после прошлой ночи, сжимаются в отклике, и мне приходится сглатывать рвущийся вздох.

— Поняла? — спрашивает он.

— Да, — выдыхаю я.

Но что, если бы он узнал правду обо мне? Что, если бы он знал, откуда я и где жила последние два года? Поверил бы он мне — или наказал за предательство?

Я молча пережёвываю эти мысли, пока мы идём дальше, но страх рассеивается, когда мы выходим к ручью. Кристально чистая вода бежит по мшистым камням, птицы щебечут в высоких кронах. Деревья почти не пропускают солнце, поэтому свет мягкий, приглушённый, уютный — даже среди дня. Калеб расстилает плед, и я едва сдерживаю смешок, глядя на этого накачанного военного с глазами снайпера, устраивающего пикник у ручья.

— Что?

— Ничего, — я ставлю корзину с тортом. — Ты просто немного выбиваешься из образа.

— Есть такое, — он криво улыбается, и у меня перехватывает дыхание. — Я никогда раньше не был на пикнике. Придётся тебе меня научить.

— Я и сама ни разу не была, — признаюсь я.

— Правда? — это, кажется, его радует. Он скользит взглядом по моему розовому платью, прикусывая уголок губ. — А ты вовсе не кажешься растерянной. Просто девчонка, которая вырядилась на своё первое свидание.

В его взгляде появляется блеск.

— Твой отец не говорил, что нельзя заходить в лес с мужчинами?

Моя грудь тяжелеет, соски твердеют под тканью.

Он замечает это. С холодным, довольным удовлетворением.

Тебе нравится жёстче?

До того как он спросил это дома, я думала, что со мной что-то не так. Потому что прошлой ночью всё было слишком быстро — и всё же я… достигла пика. Мне понравилось, как он был груб. Как резко говорил. Я хочу повторения. Но мне нужно время, чтобы понять себя.

— Давай есть торт, — говорит он, когда я не отвечаю, кивая на плед.

Калеб достаёт пистолет и кладёт его под рукой. Мы садимся друг напротив друга и принимаемся за торт. Первый кусок вызывает у меня тихий стон удовольствия — шоколад взрывается на языке.

— Боже мой, это невероятно.

Он перестаёт жевать и смотрит на меня.

— В следующий раз возьму глазурь, — хрипло говорит он. — Хорошо?

— Хорошо.

— Сколько ты здесь живёшь? — спрашиваю я, оглядываясь.

— Меньше года. После последней командировки… — он прочищает горло. — Врачи запретили мне снова ехать. Я пытался жить в квартире в Детройте, но там слишком шумно, слишком много людей.

Я стараюсь не показывать слишком много сочувствия — помню, он этого не любит.

— А твои родители?

— Они живут с моей сестрой в Миннесоте. — Он открывает рот, но тут же закрывает. — Я однажды приезжал и уехал. Я всех там напрягал, заставлял нервничать. И так и не понял, почему и как это исправить. Может, я просто такой. — Он выдыхает. — Вот и всё.

Мне кажется неправильным дальше скрывать от него всё о себе. Он рассказал мне кусочек своей жизни. О своём ПТСР. О своих страхах перед семьёй. Что я дала ему в ответ? Торт?

Я сглатываю, откладываю вилку и убираю контейнер с тортом в сторону. Подхожу к нему ближе. Чувствую, как его тело напрягается, реагируя на моё движение. Он следит за мной из-под тяжёлых век, будто пытается удержать контроль над собой. Он — как сжатая пружина.

Я оказываюсь рядом и сажусь к нему на колени, цепляясь за его широкие плечи.

Его дыхание сбивается.

Он находит мои губы, но не целует — только задерживается слишком близко.

— Что ты делаешь, малышка?

— Хочу быть ближе к тебе, — шепчу я.

На его лице появляется осторожная надежда.

— Да?

— Немного.

— И этого достаточно.

Я заставляю себя дышать ровно.

— Я тоже могу заставить людей нервничать.

Он хмурится.

— Нет. Не может быть.

Я делаю вдох.

— Моя мать… — я останавливаюсь. — Ты знаешь о синдроме, когда мать намеренно делает ребёнка больным, чтобы привлечь внимание?

Его мышцы напрягаются.

— Да.

— У моей матери было что-то похожее. Официально ей не ставили диагноз. Она убеждала всех, что я… тяжело психически больна. Учителей, друзей. Даже моего отца.