Клинок Богини, гость и раб - Машевская Анастасия - Страница 49

Бансабира опешила, а когда пришла в себя, обвила стан отца.

– Что с тобой было? Кого из богов мне благодарить, что ты вернулась? Почему сразу не дала знать, что жива? – Отстранился, поднял ее лицо за подбородок. В глазах тана блестели слезы. – Почему вернулась к отцу, который не смог тебя уберечь? И к брату, что не смог защитить?

– Отец, не гово…

– С тобой исчезла радость, Бансабира. Я часто думал – что было бы, будь моя девочка жива? Я бы воевал иначе, отчаяннее и яростнее повергал бы врагов, чтобы беречь ее. Я бы никогда не женился, зная, что есть та, кому я доверю свое кресло и весь клан. Когда смотрел на дочерей Тахбира, ловил себя на мысли, что они рядом не стоят с моей собственной. Ах да, с моей покойной дочерью – поначалу приходилось себя исправлять, потом привык. Я послал к лесу Цукхато шестнадцать отрядов, но мы так и не нашли твоего тела, чтобы погрести его согласно традиции в семейном склепе. Если бы не Русса, Тахбир, танаар и, как ни странно, Сагромах, я бы бросился грудью на меч.

Поцеловал в лоб и вновь сжал в объятиях. Сабир по-прежнему не отпускал здорового плеча дочери. Бансабира на этот раз зажала собственный рот и затряслась всем телом.

– Что такое, Бану?

– Ничего, – проговорила неразборчиво, с ресниц скатилось две капли.

– Когда ты сегодня сказала, что можешь уйти…

– Я почти не надеялась, что еще что-то значу для тебя, – отвела ладонь от губ.

– Глупенькая моя. – Сабир зарылся носом в волосах, когда-то давно так сладко пахнувших молоком. – Мой отец любил повторять, что дочери никогда не взрослеют. Правда ведь?

Вернулся Русса.

– Я все сделал. Не сильно быстро?

– Проходи, – позвала Бансабира, отстраняясь от отца. – Вы будете спрашивать одно и то же, и я не хочу говорить об этом дважды.

– Так у тебя в итоге третий ранг? – спросил Русса. Яввузы вновь сидели за столом, держа в руках бокалы с пивом. – Это хорошо, да?

Шиада, как им объяснить, как достаются номера в первой десятке? Бану хохотнула.

– Да, брат, хорошо. – Бану сидела, задрав одну согнутую в колене ногу выше стола. – Все номера выше пятого присуждаются в среднем раз в пятнадцать лет. Номера от третьего до первого составляют управление города, называются Руками Праматери и почти не знают себе равных.

– Так уж и не знают, – доброжелательно ухмыльнулся Русса.

– Хочешь проверить? – выстрелила изумрудными стрелами глаз, глянув искоса.

– Хочу! – Русса принял вызов. – Завтра утром, когда Рандоно уедет с вылазкой. Ты позволишь, отец?

– Ну, давайте глянем, – улыбнулся Сабир.

– Не боишься, что я тебя посрамлю?

– Так в себе уверена? – В голосе Руссы мелькнула тень обиды.

Бану захохотала в голос:

– А Праматерь знает толк в шутках! Никогда не думала, что придется признать, но, Русса, я училась у лучшего.

– Это он привил тебе страсть к высокомерию?

– Нет, – покачала головой, – Гор выжег мне клеймо раба, – кивнула в сторону татуировки, – а рабы не бывают высокомерными. Им говорят убить – они убивают; говорят предать – предают; упасть грудью на меч – падают; драить ночные горшки – драят; им скажут стихи сочинять – они сочинят, не бог весть какие, но сочинят; велят поменять веру – и они поверят даже в смерть после смерти. Клинки Богини умеют убеждать, они весьма изысканны в угрозах. Так что рабам нет шансов быть высокомерными или заносчивыми. Высокомерным человека делает сила. И чем труднее к ней путь, тем высокомернее человек.

– Ну, будет, девочка. – Сабир не хотел представлять рассказ дочери в красках и знать какие-то подробности. – Все, что нас не убивает, делает нас сильнее, разве нет?

– Пожалуй, – отставила бокал, – нам всем надо отдохнуть и хорошо выспаться. Мы ведь можем полагаться на твоих караульных, отец?

– Конечно.

– А на твоих союзников? – требовательно спросила молодая женщина. Сабир прочистил горло и подтвердил. – Тогда, брат, проводи меня к шатру. Да благословит тебя Мать Сумерек, отец.

– Благослови Иллана и Акаб, Бансабира, – улыбнулся тан. В этот момент никому и в голову не пришло бы называть его свирепым или грозным. – И не забудь, завтра утром ваш поединок, после жду тебя на собрании. Обговорим твои обязанности и охрану.

– Как скажешь.

Бану вышла. Стоило отодвинуть полог отцова шатра, в лицо приятно дохнуло ночной прохладой и свежестью реки.

– Похоже на запах Великого моря, – проговорила женщина едва слышно. Стояла, пошатываясь. Брат поддерживал за локоть. – Пойдем.

– Угу.

Шатер Бансабиры – довольно большой, прикинула женщина, – и впрямь стоял неподалеку от отцова и братова. Внутри было все необходимое – ложе для сна, пара походных табуретов, маленький сундук для вещей, в котором лежало первоклассное оружие и кожаные перевязи; невысокий круглый стол для еды, письменные принадлежности, кувшины с водой, ночной горшок, таз. Туда-сюда сновали две служанки-пленницы. Бану не стала выслушивать их имен и приветствий.

– Завтра, – тихонько осекла и выставила всех за полог.

Оставшись наедине, Русса упал на колени рядом с сестрой – женщина вспомнила, как когда-то давно так же вел себя Астароше – и стиснул запястья вытянутых вдоль тела рук. Не поднимая головы, затараторил:

– Прости меня, Бану, прости, прости, прости!..

Бансабира не знала, как повести себя. В храме почти не учили, чем отвечать на горячность и искренность, и весь ее в этом опыт – дружба Шавны, любовь Астароше и ненависть к Гору.

– Русса, милый, встань, пожалуйста.

– Прости меня, Бансабира!

– Хотя бы посмотри на меня.

– Я обязан был тогда спасти тебя! Я обязан был умереть сам, но спасти тебя!

– Но я ведь не умерла, родной. – Бану невольно улыбнулась: Русса не видел и, кажется, не слышал ее.

– Я… Праматерь, если бы ты знала, что я чувствовал, когда увидел, как за тобой погнались два здоровенных воина! За тобой, за крохотным ребенком!

– Ну, я чувствовала то же, когда видела, как другие обложили тебя.

– Я не должен был допустить этого! Ты… у тебя на глазах погибла твоя мать, и я…

«Да я ее и не помню совсем. Разве что ее любовь…»

– …Я должен был…

– Как ты выжил, брат?

– Мне в голову не могло прийти, что семилетняя девочка сумеет выжить! Иллана, я счастлив!

«Точно, – опять улыбнулась молодая женщина, – совсем меня не слышит. Прямо как Гор – не умеет слушать, а только торопится сказать, что думает сам. Возможно, все мужчины таковы. Интересно, и Астароше?»

– И я недостоин твоего прощения, Бану! Нет, мне… мне нельзя звать тебя так… Я же клялся… Преступил обет… Акаб, я жалок. – Русса все плотнее прижимался темечком к бедрам сестры, все ниже опуская голову. – Мне положено звать тебя «танин Яввуз» или «госпожа».

– Идиот… – Странно, она часто говорила это слово, но никогда – с такой нежностью. Собственный голос показался чужим. И впрямь, что сейчас надо сделать?

«Ты старше меня на десяток лет, а все еще такой мальчишка. Ты точно так же не знаешь, что делать сейчас».

Не то по-сестрински, не то по-матерински, Бансабира, высвободив руку, положила ладонь брату на голову, специально путаясь в густых вьющихся волосах.

– Посмотри на меня, – поднял голову Русса.

Бану опустилась, сев напротив, приподнялась на колени и поцеловала брата в губы. Отстранилась, разглядывая дорогое лицо:

– Я тоже люблю тебя, Русса.

Мужчина молчал, но челюсть едва заметно задрожала.

– Все остальное я сказала тебе еще там, у костра, в ожидании лошадей. Мне нечего прощать. – Бансабира улыбнулась, а Русса заплакал.

Бансабира поднялась рано. Она уже надела форму из той мягкой черной ткани, которую используют для пошива одежды в храме Матери Сумерек, когда из-за полога донесся надтреснутый мужской голос:

– Тану, прошу, простите, меня зовут Юдейр. Тан назначил меня вашим оруженосцем и велел передать завтрак и женский доспех для утреннего поединка.