Аллей-уп (СИ) - Порошин Владислав Викторович - Страница 15

– А давайте я что‑нибудь сбацаю, – предложил я, когда от пива чуть‑чуть зашумело в моих головных извилинах. – Сразу предупреждаю, что голос у меня как труба, а слух своеобразный, то есть практически никакой, – протараторил я, доставая гитару и сдувая с неё пыль.

Сразу было видно, что на культурную жизнь в интернате у парней явно не хватало сил. Зато у меня в данную секунду их было предостаточно. Оставалось только решить, что исполнить, чтобы не запалиться? Я пару раз провёл по струнам и решил спеть очень древнюю песню, которую один парень любил исполнять в нашей университетской компании. Не сказать, что мы в универе были друзья не разлей вода. Так собирались несколько раз пиво попить, да обсудить разные учебные дела, которые ограничивались тем, чтобы решить – кому из «преподов» дать взятку, дабы всей группе поставили зачёты автоматом?

– Песня из вашего времени и она называется – «Мой друг художник и поэт», – сказал я и, мысленно обзывав себя идиотом, быстро исправился. – В том смысле, что наша песня, современная. Кхе‑кхе.

Мой друг – художник и поэт,

В дождливый вечер на стекле,

Мою любовь нарисовал,

Открыв мне чудо на земле…

«Странно, почему никто не подпевает? – пронеслось в моей голове, когда парни и девчонки уставились на меня как на инопланетянина. – Неужели я год перепутал? Вроде песня из середины 70‑х? Ладно, как всегда, что‑нибудь совру. В последние дни мне к этому не привыкать».

И время как вода текло,

И было мне всегда тепло,

Когда в дождливый вечер я

Смотрел в оконное стекло…

«Ой как девочки расчувствовались, – улыбнулся я про себя. – Прямо глаза на мокром месте. Кстати, нашим девчонкам из моего 2018‑го песня тоже неплохо заходила. И вообще мы мало чем отличаемся. Хотя Хемингуэя в моём времени особенно никто не читал». Я скользнул глазами по книжной полке Сергея Тараканова и мысленно отметил, что я вполне сносно пою, когда не ору во всё горло, как пьяный грузчик.

А может быть разбить окно

И окунуться в мир иной,

Где, солнечный рисуя свет,

Живет художник и поэт?

Я медленно провёл по струнам, взяв последний аккорд и сказал, что дальше идёт длинный инструментальный проигрыш, который мне не под силу.

– Хорошая песня, – захлюпала носиком рыжеволосая красавица Маша. – Только очень грустная.

– Классные слова, – пробурчал Сергей Тараканов: «Рисунок тает на стекле, / Его спасти надежды нет, / Но как же мне раскрасить вновь / В цвет радости мою любовь?».

Саша Белостенный тоже пригорюнился и, молча разлив по кружкам остатки пива, пророкотал:

– Давай, Майк, лучше что‑нибудь весёлое. И так на душе тяжело.

И почти все, кроме интеллигента Тараканова, его поддержали. Оказывается, здесь у всех на сердце было неспокойно: возьмут в основной состав или нет. Пробьёшься в молодёжную сборную или вместо тебя туда попадёт твой товарищ. Или ещё хуже – вдруг случайная травма и вообще прощай спортивная карьера и жизнь надо начинать заново. Как‑то поступать в институт или идти работать на фабрику или завод. А ведь ты полжизни только и делал, что тренировался и выступал на соревнованиях разного уровня. Для юной психики крах спортивных надежд и мечтаний – это серьёзное испытание.

– Тогда песенка про баскетболиста, – усмехался я и, ударив по струнам, заорал во всё горло:

В желтой жаркой Африке, в центральной ее части,

Как‑то вдруг, вне графика, случилося несчастье…

– Подожди‑подожди, – вмешался Белостенный. – Это же песня Высоцкого про Африку? Причём здесь баскетбол?

– Ты, Белый, просто не шаришь! – загоготал Гена Капустин. – Потому что жираф большой, ему видней!

И тут в двери опять кто‑то постучал. Все разом умолкли и конечно же перепугались.

– Девчонки в шкаф, банки из‑под пива под кровать, давай обратно учебники, – полушепотом скомандовал я.

И всё в комнате пришло в единой движение, как на спортивной площадке, когда всё решают секунды и мгновения. Поэтому, как только на пороге появился вахтёр дядя Коля мы напоминали примерных комсомольцев на очередной политинформации. Белый и Ермо с газетой. Тарик и Капуста с книжками. Ну а я так и остался с гитарой, на которой наигрывал мелодию – «Врагу не сдаётся наш гордый „Варяг“».

– Чем вы тут занимаетесь? – проскрежетал дядя Коля.

– Уроки учим, – соврал Тараканов и показал учебник по алгебре за седьмой класс.

– И песни поём про баскетбол, – поддакнул я и, снова ударив по срунам, заголосил:

Тут поднялся галдеж и лай,

И только старый попугай

Громко крикнул из ветвей:

Жираф большооой, ему видней!

– Ча‑ча‑ча! – выдохнул я, отставив гитару в сторону.

Услышав песню Высоцкого, дядя Коля невольно улыбнулся. Но потом всё равно скорчил строгое лицо и пророкотал:

– Учтите застукаю вас с девочками. Вылетите из училища пулей. Кхе‑кхе. Правильно. Лучше учите уроки.

«Вот что значит творчество Владимира Семёновича, – подумал я, когда вахтёр закрыл дверь и пошёл дальше по коридору. – И с дедом мне его песни помогли свети дружбу, и с вахтёром дядей Колей нормальные отношения наладить. Искусство – это страшная сила».

– Всё, девчонки, можно выходить, – сказал я. – И давайте пить чай. От этого пива всё равно никакого толка.

Глава 7

Я как‑то читал старые советские баскетбольные справочники и мне на глаза несколько раз попадалась странная надпись, что в капиталистических странах спорт живёт по диким и жестоким законам, где всё продаётся и всё покупается. А капиталистические спортсмены – это бессловесный товар, куда захотят его, туда и продадут. Однако насколько было известно мне, спортсмены НБА, НХЛ и других больших профессиональных лиг являлись невероятно богатыми людьми. Да, их могли обменять в другую команду. Только есть нюанс – если ты не снижал уровень своего мастерства, а наоборот его повышал, то твой контракт от перемены места работы возрастал в разы. И когда ты заканчивал спортивную карьеру, то мог жить в своё удовольствие, где тебе заблагорассудится. Точно так же советские люди ездили работать на «севера», чтобы заработать на квартиру или на машину.

В общем любили в СССР пропесочить «проклятый капитализм», забывая, что у советского большого спорта было полно своих проблем. Например, как только советский спортсмен подгребал к рубежу в 29–30 лет, так ему сразу начинали намекать, что пора тебе, дружочек, на пенсию. Так как к этому возрасту из‑за бестолковых и абсолютно диких нагрузок, при бездарной спортивной медицине, многие спортсмены становились инвалидами с больными коленями, голеностопами и позвоночниками. Кстати, именно смещение позвонков потом приводило к болезням сердца и лёгких.

Например, в данную секунду перед тренировкой в зале на Вязовой улице я переодевался рядом с юным Геной Капустиным. Этот кучерявый весельчак умрёт от инсульта в 52 года. С другой стороны от меня завязывал свои огромные кеды Саша Белостенный. Он уйдёт в лучший из миров от рака лёгкого в 51 год. Наискось у противоположной стены надевал тренировочную майку Александр Белов, который скончается совсем скоро, в 26 лет. У него обнаружат какую‑то редкую болезнь сердца. И возникнет она не на пустом месте. Этой болезни поспособствуют: сверхнагрузки, травмы, ушибы, пьянство и нервное перенапряжение.

Что касается ветеранов ленинградского «Спартака», то после прошлого золотого сезона из двенадцати человек основного состава команду покинули: 30‑летний Юрий Штукин, бывший капитан 31‑летний Леонид Иванов и пока решался вопрос по 27‑летнему Валерию Фёдорову. Он когда переодевался на тренировку даже ни на кого не смотрел. Настолько был сосредоточен на своём последнем и решительном бое. Кроме того поговаривали, что Кондрашин хочет препроводить на пенсию ещё одного ветерана из своей золотой команды – 29‑летнего разыгрывающего Сашу Большакова, а на его место взять моего нового товарища Гену Капустина.