Аллей-уп (СИ) - Порошин Владислав Викторович - Страница 11

– Не подходи, зашибу, – прошипел он, тряся инструментом в руках, словно Чингачгук – Большой Змей индейским томагавков.

– Тогда уже не зашибу, а зарублю, – поправил я деда. – Умоляю, давайте поговорим спокойно. Это конечно звучит дико и невероятно, но я – твой внук, Михаил Григорьевич Юрьев, из будущего.

Увы, но мой родной дедуля эту невероятную правду воспринял, как самую правдивую ложь. И тут же метнул свой «томагавк», целя в мою драгоценную голову. И только спортивная закалка мне позволила вовремя увернуться от смертоносного броска. За моей спиной что‑то разбилось и грохнулось на пол, поэтому я закричал как можно громче:

– Дед! Да давай же спокойно поговорим! Я всё могу объяснить и доказать!

– Зашибу, сука! – прорычал он и схватил в руку здоровенное березовое полено.

– Через три дня родится моя мама, Анастасия Григорьевна, а я появлюсь на свет в 1998‑ом году! И не моя вина, что я случайно провалился в ваш 1975‑ый год! Давай же поговорим без поленьев и топора.

– Какая мама родится? Какой 1998‑ой год? Этого не может быть, – пролепетал мой дедуля и грохнулся в обморок.

– Ху, – выдохнул я. – Можно сказать, что первое знакомство с роднёй прошло в тёплой и дружеской атмосфере. Пусть лучше дед полежит в обмороке, чем я с проломленным черепом в морге.

Затем я поднял деда с пола и перенёс его на старенький деревянный диван. И только тогда подумал, что на кухне выкипает чайник.

– Этого не может быть, потому что не может быть никогда, – проворчал мой родной дедуля, когда спустя полчаса мы всё же присели за стол переговоров. К этому моменту я заварил чай, пожарил яичницу и нарезал бутерброды с настоящим сливочным маслом.

– Сам знаю, что не может быть, – кивнул я, уплетая поджаренные на топлёном сале яйца. – Я ехал на электричке из Выборга в Питер. Уснул. Очнулся, а на дворе 1975‑ый год. И сейчас пока я буду искать дорогу обратно, мне нужны документы покойного дяди Миши. Мне без них одна дорога – в дурдом.

Услышав про дурдом, дед опять потянулся одной рукой к топору, что в данную секунду лежал на столе.

– Да отстань ты от этого топора, – пробурчал я, спрятав его под стол. – Топор – не игрушка, им можно и насмерть зарубить. Я ведь не прошу документы навсегда. Разберусь, как обратно сигануть, и оправлю документы почтой. Ну посмотри ещё раз, как мы с дядей Мишей похожи. Это же не просто так? Генетика.

– Допустим, что я тебе поверил, – проворчал он. – А чем ты будешь здесь заниматься, пока ищешь дорогу назад? Кто тебя будет в нашем 75‑ом году кормить и поить?

– Вкусно, – пробурчал я, дожевав яичницу. – Чем буду заниматься? Буду играть за «Спартак».

– За московский?

– Почему за московский? – усмехнулся я. – За наш, ленинградский. Меня сегодня сам Кондрашин пригласил в свою баскетбольную команду. Мне пообещали общежитие, талоны на питание и зарплату.

– Бред, – заворчал мой дед и снова встал из‑за стола. – Теперь послушай меня внимательно, аферюга. Не знаю на кого ты там похож? Поэтому проваливай к чёртовой матери, пока я в милицию не позвонил! У Кондрашина лучшая баскетбольная команда в стране! Они – чемпионы! Ты‑то к ней какое имеешь отношение?

– Имею и самое прямое, – я тоже встал из‑за стола. – Потому что ты мне повесишь в нашем дворе баскетбольное кольцо и научишь бросать в него мяч. У меня можно сказать – золотая рука. Видел бы ты, как я сегодня против ленинградского «Спартака» сыграл. Я там целое представление устроил.

– А ещё чему я тебя в детстве буду учить? – проревел мой родной дедуля и опять схватился за полено.

«Ёкэлэмэнэ, – мысленно выругался я. – Опять двадцать пять! Бабушка и та бы мне уже поверила. Что же мне ещё такое сказать или показать?». Я покосился на старую потёртую гитару, что висела на стене и мысленно захохотал.

– Ты решишь, что я смогу стать великим музыкантом, – усмехнулся я, затем сделал пару шагов к инструменту, снял с толстого гвоздя эту видавшую виды «бандуру» и провёл по струнам. – Это первая песня, которую я выучил под твоим строгим контролем. Кхе‑кхе, – прокашлялся я и заорал во всё горло:

В желтой жаркой Африке, в центральной ее части,

Как‑то вдруг, вне графика, случилося несчастье.

Слон сказал, не разобрав: – видно быть потопу.

В общем так: один жираф влюбился в антилопу.

– Ну как? – выдохнул я, оттарабанив куплет из песни «Что случилось в Африке». Почему‑то именно она нравилась деду больше всего. И редкое застолье с коллегами по работе обходилось без исполнения этой композиции Высоцкого про жёлтую жаркую Африку.

– Это самое худшее исполнение Владимира Семёновича, которое я когда‑либо слышал, – улыбнулся дед и положил полено на место. – Но ты знаешь, теперь я тебе верю. У моего брата, Михаила, тоже слухе не было, зато голос звучал, как труба. А Миша точно в болоте утонул?

– Через год должны найти его корзину и армейскую зажигалку, – кивнул я и вернул гитару на место. – Приехал бы я сюда на месяц раньше, то спасли бы дядю Мишу. Но человек предполагает, а судьба располагает.

– До сих пор себя корю, что брату не помог, – дедуля присел обратно за стол. – В тот день я наговорил ему много лишнего. Пьяницей обозвал, бездельником. Стало быть, теперь помочь тебе – это моя святая обязанность. Только я всё равно не пойму, как это можно в электричке переехать из одного времени в другое?

– Я и сам не пойму, – тяжело вздохнул я.

На следующий день, в воскресное туманное утро, я и мой 30‑летний дед уже прощались, как хорошие друзья. Полночи мы проговорили. Я ему рассказал о будущем, он мне поведал о том, как жить здесь в прошлом. Известие о развале СССР мой дед воспринял как‑то покойно. Он заявил, что Римская империя тоже распалась, так как населявшие её народы были слишком разными по культуре и менталитету. И то, что коммунизм не наступит – это тоже правильно. Для такого общества человек должен морально созреть и дорасти. И на этот рост может уйти не одна сотня лет. Потом мы выпили по 50 грамм за встречу и ещё какое‑то время горланили его любимые песни Высоцкого.

Уже прощаясь, я пообещал, что приеду в гости где‑нибудь после нового года, чтобы хоть как‑то объяснить соседям мой сильно изменившийся рост. Кстати, такое иногда случается, что люди даже после 20‑и лет резко вытягиваются в росте. Это конечно патология, которая возникает из‑за проблем с гипофизом. Зато для соседей такая версия прозвучит вполне правдоподобно. Что касается заявления в милиции о пропаже моего дяди, то дедушка его сегодня же заберёт и расскажет всем, что Михаил взялся за голову, бросил пить и уехал в Ленинград.

Пока же я шагал на электричку мимо Выборгского замка и нёс в сумке полный комплект документов, начиная от свидетельства о рождении и заканчивая военным билетом. И теперь я являлся Михаилом Фадеевичем Юрьевым 1954‑го года рождения, не женатым, не судимым и не имеющим родственников за рубежом. Кроме документов дед мне дал 50 рублей на первое время, потом где‑то раздобыл тёплый свитер и вполне приличный плащ примерно моего размера. Ибо в джинсовой куртке в начале октября ходить было откровенно холодно.

А на перроне Выборгского вокзала к этому моменту уже столпилась целая армия горожан, которая везла на ленинградский Сытный рынок всевозможный товар. Рыночная экономика, отрицаемая советским правительством, никуда не делась, да и не могла деться. С незапамятных времён люди что‑то собирали, мастерили и выращивали, а потом всё это продавали на рынках и ярмарках. Но в чью‑то больную голову вдруг втемяшилось, что данное занятие является спекуляцией, которое способствует накоплению капитала и моральному разложению общества.

По этой странной логике получалось, что если ты работаешь на государство, то молодец, а если вдруг вкалываешь на себя, то ты – враг рода человеческого. А когда тебе потом от государства назначали грошовую пенсию, так как для него пенсионер – это всё равно, что нахлебник, тогда ты кто – враг, молодец или просто доверчивый и наивный гражданин? Да и потом – что такое государство? Это множество богатых и счастливых людей, объединённых территорией и едиными законами или группа чиновников высшего уровня, для которых граждане – это расходный человеческий материал, который должны лечь костьми ради хотелок управляющей элиты? Не знаю кто как, но лично я расходным человеческим материалом быть не желал.