Искатель, 2011 №3 - Соколов Владимир Н. - Страница 37

— У нас проблема, Григорий Семенович...

До того момента он ни разу не заговаривал с Мариной, а при встречах лишь обменивался с нею кивками. И он не раз слышал ее голос, но никогда голос этот не казался ему таким волшебным, таким проникновенным. Серов поинтересовался, что за проблема постигла Марину.

Оказалось, проблема лишь именовалась проблемой, а по сути... В общем, требовалось срочно выгрузить приезжую «Газель», которая прибыла слишком рано, а ресторанный грузчик вернется из города только к восьми часам. Охранника с ворот снимать нельзя, ну а остальные рабочие пока спят. И она, Марина, будет очень признательна, если Григорий Семенович окажет любезность и пришлет сюда охранника, временно сменив того на его посту.

Серов, едва сдерживаясь, чтобы не рассмеяться, но все же с улыбкой, пробубнил сквозь зубы:

— Показывай свою «Газель»...

Впоследствии они, встречаясь, всякий раз останавливались перекинуться парой слов, а то и вовсе разговаривали подолгу. Серову все нравилось в этой девчонке: и мягкие волны черных волос, и глаза-смарагды, и даже то, как она смешно морщила носик, когда улыбалась. Хотя улыбка эта порой приводила его в замешательство. Она бывала то озорной, то застенчивой, то задумчивой, но всегда и всегда — до конца мягкой и обаятельной.

Однажды Серов спросил Марину, почему она упорно обращается к нему по имени и отчеству, и получил ответ, что он, дескать, принадлежит к начальствующему составу их предприятия и она, Марина, по-другому просто не имеет права.

— Но ведь ты дочь хозяина, — улыбаясь, возразил Серов.

— А вы что же думаете, что я барская дочка, а папенька мой руками и ногами радеет за мое служебное благополучие?

Серов в замешательстве пожал плечами.

— Примите к сведению, Григорий Семенович, — серьезно сказала Марина, — если вы меня, к примеру, изнасилуете или, там, убьете, отец задушит вас собственными руками, и ему за это ничего не будет. Но если вы приедете к нему и доложите, что я нерадиво отношусь к своим обязанностям, он уволит меня в два счета и не станет ничего выяснять и перепроверять. Потому как вы — руководитель подразделения, а отец на эти должности неврастеников и самодуров не назначает. Вот так-то...

В последние полгода Марина стала вести себя с ним не так, как раньше. Озорной блеск в ее глазах мелькал все реже и реже, она перестала смешно морщить носик, когда улыбалась. А сами улыбки стали скорее грустными и задумчивыми, нежели озорными и веселыми. Она не чуралась его, но при встречах старалась перевести разговор на темы куда более серьезные, чем пустые, о всякой житейской чепухе.

Серов как-то попытался проанализировать перемену, с нею произошедшую, но ничего толкового заключить не мог. Одна догадка, правда, пронзила его мозг, но он, точно испугавшись этой мысли, тут же отогнал ее прочь.

В последний раз он встретил Марину вчера, первого января, вечером. Осадков к тому времени не было уже сутки, Марина медленно брела с опущенной головой по утоптанной тропинке. Не поднимая головы, свернула к коттеджу, возле которого Серов курил последнюю за день сигарету, и подошла. Только тогда она подняла голову и посмотрела на него полными слез глазами. Первым его порывом было спросить, что случилось. Однако увидев в этих глазах печаль и боль, не высказанную, не разделенную, отказался от этой затеи. Он давно понял, что происходит с Мариной, но боялся самому себе признаться, что давешняя его мимолетная догадка верна, и не мог сделать первый шаг навстречу. И отнюдь не Арбузов стоял на его пути. То была Люда, его бывшая жена, которую Серов так до конца и не забыл.

Марина заговорила:

— Григорий Семенович, зачем вы так? Разве вы дурак? Или слепой? Вы что, не видите, что происходит? Не видите, может быть?

— Марина, послушай...

— Дайте мне закончить! — Она повысила голос на полтона. Он был глухим и хрипловатым. — Я уже почти год хожу как в омут окунутая. Сначала все придуривалась: ля-ля — тополя, хиханьки-хаханьки... Потом попробовала тактику сменить, надеялась, задумается мужик, догадается, знаки начнет оказывать. Какое там!.. Не верю я, что вы не видите ничего и знаю, что у вас никого нет — вы ведь почти безвылазно здесь живете: библиотека — спортзал, спортзал — библиотека. И не ревную я вас нисколечко ко всяким там, к которым вы раз в месяц в город мотаетесь, — я права не имею... Но все равно, знаете, как больно видеть ежедневно самого дорого тебе человека и не иметь возможности сказать ему главного. А если вас разница в возрасте смущает, то я вот что скажу: мой дедушка старше бабушки на восемнадцать лет — и ничего, до сих пор живут, как два грибочка под кусточком. А у нас с вами всего-то двенадцать!.. И папа мне в этом деле не указ — я сама могу свою жизнь строить, только нужно, чтобы вы тоже хоть немного помогли. А, Григорий Семенович?.. — Сейчас Марина по-настоящему плакала, уткнувшись лицом в прогулочную телогрейку Серова. Руками в варежках из козьего пуха она вцепилась в рукава телогрейки. — Можете теперь думать про меня все, что угодно, только помните: даже во времена Пушкина случалось, что женщины мужчинам первыми в любви признавались...

Она замолчала. Серов тоже молчал. Сердце его бешено колотилось, и более всего — от неожиданности, от легкого испуга; первый раз он оказался в такой ситуации. И как он мог ее успокоить? Сказать, что у нее вся жизнь впереди, а случай с ним — нечаянная блажь? Что парни будут штабелями к ее ногам падать... Ну а что ж он сам-то не упал, а?

Марина подняла к нему заплаканное лицо, привычно смешно шмыгнула носом.

— Вы только не отвечайте сейчас ничего, — тихо попросила она. — Не хочу, чтобы из жалости вы сказали «да», а к вашему «нет» я сегодня не готова... Завтра я буду в порядке и смогу спокойно принять любой ваш ответ. Простите меня. — И она почти бегом бросилась к своему коттеджу. Через несколько секунд Серов услышал, как открылась и захлопнулась входная дверь.

...Да, вчера, первого января, он, Григорий Серов, впервые в жизни смалодушничал. Ему не хватило смелости сказать Марине твердое «нет». А он должен был сделать это именно вчера, потому... потому... да потому, черт возьми, что сегодня у него на это снова не хватит духу!!! И дело тут вовсе не в жалости, не в боязни обидеть человека, а в... «А в чем же?!» — удивился он. Перед глазами неожиданно возникло лицо Людмилы: размытые очертания на неясном, дымчатом фоне. Секунда, другая, и дымка стала гуще, а после, переместившись на задний план, вовсе скрыла от Серова его видение.

Что же это с ним? Что, мать вашу, происходит?! Он выбросил окурок, зачерпнул пригоршню снега, растер им пылающее лицо. Не зная, куда себя деть, сделал два десятка быстрых приседаний. Снова умылся снегом. Когда он отнял ладони, лицо его украшала какая-то шальная, блуждающая и слегка потерянная улыбка.

— Но ведь так не бывает, Гриша! — произнес он вслух. — Черт возьми, так не бывает!!!

Он уселся прямо в сугроб, посмотрел на соседний коттедж.

Окно было плотно зашторено, но в комнате горел свет. Внезапно в голову ему пришла гулящая затея — метнуть в окошко снежком. Он зачерпнул две пригоршни и принялся лепить средних размеров шарик — не слишком плотный, — чтобы, чего доброго, не разбить стекло. И вдруг услышал торопливые шаги, а после его позвали:

— Семеныч! Семеныч! — Он узнал голос Захарыча, местного дворника. Захарыч подбежал, встал рядом. — Там... там, Семеныч! Маришка!..

По лицу Захарыча Серов определил, что случилось нечто из ряда вон. Пальцы непроизвольно разжались, снежок выпал из покрасневших рук.

— Пошли, — торопил Захарыч. — Она там, за коттеджем...

Марину они нашли за ее домиком, она лежала, наполовину утопая в сугробе. Застывшее лицо было спокойно, глаза закрыты. Припорошенные снегом, черные волосы казались почти седыми. Правая рука, сжатая в кулачок, белизною своей могла помериться со снегом вокруг, зимняя курточка Марины была расстегнута. На белом свитере, под левой грудью чернело пятно заледеневшей крови.