Городской голова. Том 1 (СИ) - Тард Роман - Страница 63

Морозкин ехал в телеге рядом со мной. Сначала — молчал. Потом — начал разговор. Не о деле, не о заводе, а — о простых вещах:

— Павел Андреевич, вы давно в последний раз были за городом? Так, чтобы в поле, среди природы?

— Давно, Савва Парфёнович. Очень давно.

— Смотрите. — Он кивнул на поля. — Всё это — засеяно крестьянами, которые ни разу в жизни не читали о севообороте, не знают, что такое агрономия, и у которых земли — по три десятины на двор. И они — кормят Россию. И Россия их — не ценит. По-старому ценит, как пахарей, — в молитвах. А по-новому — как рабочую силу, от которой нужно получать больше, давая меньше.

— Вы об этом думаете, Савва Парфёнович?

— Я часто об этом думаю. У меня самого — лавка в верхнем городе, кафтаны из хорошего сукна, двое приказчиков. Но если бы мой прадед не ушёл из деревни — я бы сейчас так же пахал. И поэтому — когда я смотрю на поля, мне всё время кажется: что-то здесь неправильно. Не в крестьянах — в устройстве.

— В устройстве — да.

— И я думал: если мы построим кирпичный завод — мы же будем брать рабочих из этих самых деревень. Не только из Глинок — из окрестных. Мы будем платить им деньги. Не много — по пятнадцать-двадцать копеек в день в начале, но это — больше, чем они получают с земли за такой же день. И — они будут отходить от земли. Не совсем, а — на межсезонье: зимой, весной до пахоты, осенью после уборки. И через десять лет — у них будут деньги, которых у них не было. И у их детей — школа, какая-нибудь приходская. И через двадцать-тридцать лет — они уже не крестьяне, а — что-то другое. Рабочий класс.

— Вы правильно видите, Савва Парфёнович. Именно так это и работает — там, где это работает. В Англии — сначала шерстяные мануфактуры, потом — заводы, потом — рабочие с правами. В Германии — то же самое. В России — будет так же. Вопрос только — когда и с какой скоростью.

— И мы — ускоряем?

— Мы — ускоряем. Локально. В Бережанске. Один завод — это маленький толчок. Но если завод есть — через пять лет будет второй, через десять — третий, через двадцать — небольшой промышленный район. И крестьяне вокруг — будут частично рабочими.

Морозкин кивнул. Помолчал. Потом сказал тихо:

— Я, Павел Андреевич, начинаю понимать, что вы — не просто «голова». Вы — задумали что-то большое. Не Бережанск починить. А — другое.

— Что другое?

— Я ещё не понимаю точно. Но — другое. Не ремонт старого. А — построение нового.

Я посмотрел на него. И — в первый раз за все дни, что мы знакомы, — подумал: Морозкин понимает. Не в деталях. Не в конкретных образах — он не знает о Нижнеярске, о двадцать первом веке, о всех тех планах, которые я держу в голове. Но — в общем смысле. Он понимает, что я не только латаю дыры. Что я — хочу строить.

И эта понимание — было одним из самых ценных признаний, которые я получил за всё время.

— Савва Парфёнович, — сказал я, — я сейчас развёрну чертёж. Хотите — я расскажу вам про печь?

— Хочу.

Я развернул лист. Ерофей ехал впереди, правил лошадьми, не прислушиваясь. Мы с Морозкиным склонились над листом.

— Это — вид сверху. Круг — это сама печь. Она состоит из двенадцати камер, которые соединены между собой проходами. Сырой кирпич — загружается вот здесь, в одну камеру. Огонь — горит вот здесь, в другой, на противоположной стороне. Между ними — камеры, в которых кирпич постепенно прогревается, сушится, начинает обжигаться. После зоны огня — камеры, в которых готовый кирпич постепенно остывает. И когда он остыл — его выгружают. А освободившуюся камеру — снова загружают сырым. Огонь движется по кругу, медленно, из камеры в камеру, и печь работает непрерывно. Без остановок. Дни, недели, месяцы. Пока есть сырой кирпич и есть топливо, печь — не останавливается.

Морозкин слушал внимательно. Потом — посмотрел на меня тем острым голубым взглядом:

— Это — очень разумно. Потому что главная потеря у обычной напольной печи — каждый раз её надо разогревать заново, и на это уходит уйма дров. А если печь никогда не остывает — дрова идут только на поддержание огня, а не на разогрев.

— Именно. Экономия — раз в пять.

— А качество?

— Качество — выше. Потому что каждый кирпич проходит весь цикл — подсушивание, прогрев, обжиг, остывание — в одинаковых условиях. Не то что в напольной печи, где одни кирпичи ближе к огню, другие дальше, и качество разное.

Морозкин молчал. Смотрел на чертёж. Потом — поднял глаза.

— Павел Андреевич, откуда вы это знаете? Простите, что повторяюсь, но я не могу понять. Вы — купец первой гильдии, городской голова, не инженер. Вы — не учились в Технологическом институте. Откуда у вас инженерные знания?

Я подготовился к этому вопросу. Правда была невозможна — сказать «я читал монографию доктора Петербургского университета, написанную в тысяча девятьсот девяностых годах» — значит раскрыться. Ложь — единственный выход.

— Савва Парфёнович, — сказал я, — я действительно читал. Но не просто журнал — а немецкий учебный текст, переведённый на русский, который мне привёз мой старый знакомый — инженер, который уехал работать в Ригу лет восемь назад. Он прислал мне переводы нескольких технических статей. Одна из них — была о печи Гофмана. Я эту статью прочитал, много раз, и понял принцип. Это — не моё изобретение. Это — то, что уже известно в мире. Просто в России — ещё не везде применяется.

— Этот знакомый — сейчас где?

— В Риге до сих пор, я полагаю. Мы давно не переписывались. Но статью я сохранил — точнее, запомнил на память. У меня хорошая память на технические детали.

Морозкин смотрел на меня — пристально. Потом — кивнул.

— Хорошо, Павел Андреевич. Я буду верить вам на слово. Но — у меня есть предложение. Когда мы оформим бумаги о совместном предприятии — мы вместе напишем в Ригу, в Петербург, в Москву. Попробуем найти настоящего инженера, который согласится приехать и построить эту печь. Потому что — даже если ваш принцип правильный — строить её должен тот, кто знает, как именно класть кирпич, какой раствор использовать, как рассчитать тягу.

— Полностью согласен. Без инженера — мы ничего не построим. Я — не настолько самоуверен, чтобы думать, что мы справимся сами.

— Тогда — ищем.

Мы сложили чертёж. Ехали дальше. К полудню — были в Глинках.

Деревня Глинки — как многие русские деревни: две линии серых изб вдоль дороги, церковь в центре (маленькая, деревянная, с покосившимся куполом), колодец общего пользования, несколько прудов в низинах, за деревней — поля, а дальше — тот самый карьер, к которому мы ехали.

Мы остановились у околицы. Ерофей — отпрягать лошадей и поить. Мы с Морозкиным — дальше пешком, к карьеру.

Староста деревни — мужик лет шестидесяти, с седой бородой и глубоко посаженными глазами — встретил нас ещё на околице. Сычёв заранее прислал записку о нашем визите, и староста ждал:

— Барин. Павел Андреевич?

— Он самый. А вы — староста?

— Яков Елизарыч. К услугам-с. Чем могу?

— Мы хотим осмотреть глиняный карьер. Тот, что за деревней, на казённой земле. И поговорить с крестьянами, которые с этой глины горшки делают.

— Пожалуйте, — сказал Яков Елизарыч. — Я провожу. Горшечник — у нас один, Никита Семёныч, старик. Он из этой глины делает всю посуду. И продаёт — у нас на погосте и в Бережанск возит.

Мы пошли — втроём, — через деревню, мимо изб, мимо детей, которые высовывались из окон посмотреть, что за господа приехали. Обычное деревенское любопытство. За последней избой — пошла полевая дорога, а дальше, через небольшой лесок, — карьер.

Карьер оказался — не очень большим, но и не маленьким: овальная выемка в склоне холма, шириной в полсотни сажен, глубиной в две-три сажени. По краям — сосняк, на дне — ручей, бегущий тонкой струёй. И — красно-бурая глина. Жирная, видимая невооружённым глазом, обнажённая в срезах: там, где крестьяне её копали, оставались тёмно-красные пласты, гладкие, влажные, плотные.

Морозкин спустился в карьер первым. Я — за ним. Мы подошли к свежему срезу — крестьяне, видимо, копали тут недавно. Морозкин наклонился, потрогал глину пальцами, взял комок, смял, размял между ладонями.