Городской голова. Том 1 (СИ) - Тард Роман - Страница 62

И в обоих — я, кажется, добился того, чего хотел.

Перемирие с Гордеевым — до лета. Год.

Слово Морозкина — через три дня. Или «да», или «нет», но я знал: скорее «да». Потому что Морозкин — человек, который, если уже пришёл к тебе в дом с бочкой керосина без подписи, — уже сделал выбор. Три дня — это только формальность для его собственной совести.

А если «да» — то у меня будет двадцать тысяч рублей на кирпичный завод. И — соратник. Настоящий.

И это будет — впервые за все девяносто два дня — не борьба за выживание, а — первый шаг к созиданию.

Я откинулся на спинку дрожек и закрыл глаза. Лёгкий ветер трепал мне волосы — тёплый, июньский, с запахами речной воды и цветущих трав. Ерофей тихо напевал что-то — по привычке, как напевают кучеры в долгие дороги.

Бережанск — жил своей вечерней жизнью. Не зная, что сегодня в одном кабинете решилось нечто важное. Нечто, что через десять лет может изменить его судьбу. Или — не изменит, если я всё испорчу. Но — попытка будет.

А попытка — это всё, что у меня было.

Глава 21

Морозкин пришёл на третий день. Точно в срок. Не раньше и не позже — в пятницу, одиннадцатого июня, в десять утра, в управу, без предварительной записки, без предупреждения, просто — постучал в дверь моего кабинета.

Сычёв открыл и сказал:

— Павел Андреевич, Савва Парфёнович.

— Пусть войдёт.

Морозкин вошёл. В будничном кафтане — не в том праздничном, в котором я его видел в доме три дня назад, — чистый, подтянутый, с тем спокойным выражением лица, которое я уже научился читать. Это было лицо человека, который решил и больше не сомневается. В отличие от того, что я видел вечером первого июня: то было лицо человека, который думал. А это — уже другое лицо: лицо человека, принявшего решение.

Он сел — на стул для посетителей, не на край. Положил шапку на колени. Посмотрел на меня.

— Павел Андреевич, — сказал он, — я подумал.

— Три дня.

— Три дня. Я обычно думаю дольше. Но это дело — особенное, и тянуть его дольше было бы нечестно. Я — с вами.

Пауза. Я чувствовал, как у меня в груди что-то разжалось — то самое, что последние три дня держалось напряжённой пружиной, не давая мне спать по-нормальному и не позволяя по-настоящему сосредоточиться ни на какой другой работе. Морозкин сказал «я с вами». Это значило — двадцать тысяч. Это значило — партнёр. Это значило — кирпичный завод становится не мечтой, а проектом.

— Савва Парфёнович, — сказал я, и голос у меня чуть дрогнул, хотя я сам этого от себя не ожидал, — благодарю. Я обещаю — не подвести.

— Не подвести — это слишком широкое слово, Павел Андреевич. И слишком общее. Обещать не подвести — это как обещать не умереть. От человека не всегда зависит. А я хочу говорить о конкретном.

— О чём?

— Вот о чём. Я — с вами. Это решение принято, и я от него не отказываюсь. Но я — хочу, чтобы наше дело шло как у старообрядцев: по правилам, в записи, с подтверждением. Чтобы всё было на бумаге: договор о совместном предприятии, доли — по сколько процентов у каждого, обязанности, порядок разрешения споров. И — как только подготовим бумаги — мы с вами идём к нотариусу в Казань, оформляем всё официально. Потому что дело на двадцать тысяч рублей — это не дело на честном слове между купцами. Это дело, которое должно быть защищено юридически. Иначе — через десять лет — сыновья наши будут судиться.

— Вы правы, Савва Парфёнович. Абсолютно правы. Я тоже так считаю — бумаги нужны, договор нужен. Я готов составить проект договора в ближайшие недели. С подробными пунктами.

— Хорошо. Второе — и это, может быть, самое важное. Я хочу видеть глину.

— Глину?

— Глину. Всю эту вашу идею — я принял. В принципе. Но я — купец. Я не могу вложить двадцать тысяч рублей в предприятие, сырьё для которого я сам не видел. Я хочу проехать в Глинки. Посмотреть карьер. Взять образцы. Понять — хорошая ли глина, много ли её, можно ли на ней поставить не один завод, а — дело на годы. И ещё я хочу увидеть крестьян, которые в этой деревне живут. Потому что рабочая сила — это тоже часть сырья. Если крестьяне — ленивые или недоверчивые, — никакая печь Гофмана не поможет.

— Это — правильно, Савва Парфёнович. Поедем. Завтра?

— Завтра. С утра. Я подам подводу.

— У меня своя подвода. Ерофей отвезёт. С утра — я заеду за вами.

— Хорошо. Тогда — до завтра.

Он встал. У двери — обернулся:

— Павел Андреевич, ещё одно. У вас есть чертежи? Или хотя бы эскизы того, что вы хотите построить? Печи этой немецкой?

— Есть. Примитивные — я их сделал от руки, по памяти того, что читал. Но есть.

— Возьмите их с собой. В поездку. Я хочу, чтобы мы в дороге разобрали их вместе. Не как я понимаю — технически, а как я понимаю — в смысле принципа: что там куда идёт, зачем, как работает. Если я буду вкладывать деньги в печь, я хочу понимать, что я вкладываю деньги не в сказку.

— Возьму.

Вечером того же дня я сел за стол и рисовал. У меня, конечно, не было никаких «чертежей» в техническом смысле — я не инженер, я чиновник. Всё, что я знал о печи Гофмана, было — из той самой монографии по строительным материалам в пореформенной России, которую я читал в Нижнеярске по ночам, и из одной-двух популярных статей в научно-популярных журналах, которые я листал в университетские годы. Я помнил — в общих чертах — принцип: кольцевая печь, разделённая на камеры, в каждой камере — свой этап процесса (загрузка, подсушивание, предварительный прогрев, обжиг, остывание, выгрузка), и огонь медленно ходит по кругу, из камеры в камеру, так что одна и та же печь работает непрерывно и не остывает. Это давало — экономия топлива раз в пять по сравнению с обычной напольной печью, высокое качество обжига и непрерывное производство. Гениально просто. И — это я знал не из какой-то энциклопедии, а из реальности двадцать первого века, в котором печи Гофмана, построенные ещё в девятнадцатом веке, продолжали работать в некоторых регионах России до сих пор.

Я нарисовал — примитивный план сверху: круг из двенадцати камер, проходы между ними, центральный дымоход, схема движения огня. Потом — разрез сбоку, показывающий внутреннее устройство одной камеры. Приписал пояснения: где загружают сырой кирпич, где выгружают готовый, где поддерживают огонь, куда отводится дым. Цифры — приблизительные: диаметр печи пятнадцать сажен, высота камер два аршина, производительность — пятьдесят тысяч кирпичей в месяц.

Это была не документация. Это был — эскиз, сделанный человеком, который знал, что печь работает, но не знал точно, как именно её построить. Для настоящей постройки нужен был инженер. Но для разговора с Морозкиным — достаточно было этого.

Я свернул чертёж. Убрал в папку. Лёг спать — и спал впервые за три дня по-настоящему глубоко.

Двенадцатого июня — суббота, утро — мы с Морозкиным выехали в Глинки.

Ерофей запряг лошадей в большую подводу — не в дрожки, а в телегу с дощатым кузовом и рессорами, — на которой можно было перевозить не только людей, но и образцы, инструменты, провизию. Мы взяли с собой: чертёж, две лопаты, несколько мешочков для образцов глины, чайник, хлеб, сыр, бутыль кваса. Дорога до Глинок — пятнадцать вёрст, пример трёх часов в один конец по просёлочной дороге.

Выехали ровно в восемь утра. Июньское утро — прохладное, с росой на травах, с прозрачным небом, ещё не нагретым солнцем. Проехали через Соборную площадь, мимо ратуши, через Лесной овраг по мосту (я отметил — нужно скоро ремонтировать, я это планировал сразу после дамбы, но из-за паводка отложил), через нижний город, по Кузнечной слободке — где жители провожали меня взглядами, и я здоровался с теми, кого узнавал, — и дальше, за городскую заставу, на просёлочную дорогу.

За заставой — другой мир. Поля. Тёмная, только вспаханная земля. Молодые зелёные всходы — озимая пшеница поднялась, ранняя яровая — едва показалась. Леса — по левую руку, берёзовые и сосновые, с тем особым весенне-летним запахом, который бывает только в средней полосе России и который я забыл в Нижнеярске: запах живой травы, смолы, сырой коры.