Городской голова. Том 1 (СИ) - Тард Роман - Страница 31

— У нас, Фёдор Игнатьич, — повторил я. — У нас.

Он кивнул. Поправил пенсне. Ушёл.

Я остался один в кабинете. За окном — апрельский вечер, длинный, светлый, с криками грачей за рекой. На столе — ведомость Потапова, протокол думского заседания, расчёт расходов на дамбу. Двадцать восемь рук, поднятых в тишине. Голос головы. Пятнадцать на четырнадцать.

Первое заседание думы под моим председательством. Первая публичная победа. И — первая публичная война.

Ставки — растут.

Глава 13

Шестнадцатого апреля Волга тронулась.

Я узнал об этом не из доклада и не из колокола — а из звука. Гул — низкий, утробный, идущий из-под земли, как будто кто-то в подвале катит огромный камень по неровному полу. Я сидел в кабинете управы, диктовал Сычёву поправки к контракту с Афанасьевым — лесоторговцем, у которого взяли подпорные брёвна, — и услышал. Сычёв тоже услышал. Поднял голову, поправил пенсне.

— Идёт-с, Павел Андреевич. Вода.

Мы вышли на крыльцо. Соборная площадь — пустая, вся подметена ветром, талая вода стекает вдоль булыжника. Гул был отчётливее — не из-под земли, а с реки, с востока, оттуда, где Волга делала большой изгиб. И за этим гулом — другой звук: треск. Резкий, отрывистый, как будто кто-то ломает огромные доски.

— Идёт, — повторил Сычёв и неожиданно — впервые за всё наше знакомство — улыбнулся. Не служебно, не дипломатически, а — детски, тепло. — Я в Бережанске сорок лет. Каждый год — выхожу смотреть. Привычка-с.

— Пойдёмте, — сказал я.

Мы пошли — по Соборной, мимо ратуши, через площадь, к спуску к реке. По пути присоединялись люди — двое, четверо, десяток, — выходили из лавок, из домов, надевали на ходу шапки и тулупы и шли в одну сторону, как ходят на праздник. Это и был — праздник. В Бережанске, где зимы длинные и тёмные, ледоход — первый знак того, что зима кончилась.

Мы спустились через Лесной овраг — мост скрипел под ногами, доски прогибались, я мысленно отметил: ремонт нужен, но это — после паводка, — и вышли к берегу. И там я увидел.

Волга.

Я видел её зимой — серую, безжизненную, в трещинах, подо льдом. Я видел её в марте — оголённый берег, замёрзшие баржи, тишина. А сейчас — она была живая. Лёд — толстый, метровый, тяжёлый, — раскололся на тысячи кусков, и эти куски двигались. Не по одному, а — массой, потоком, наползая друг на друга, громоздясь, ломаясь с тем самым треском, который мы слышали из управы. Льдины — белые, синеватые в изломе, некоторые — в человеческий рост, — терлись о берег, друг о друга, о стволы деревьев, о сваи пристани. Между льдинами — чёрная, мутная вода, плотная, текущая быстро, с бурунами и водоворотами.

Гул — не утих. Он стал громче. Это был голос реки, освободившейся от плена, — не радостный, а — деловой, тяжёлый, неумолимый. Волга шла. Шла на юг, к Каспию, как шла каждый год последние десять тысяч лет, и ей не было дела ни до Бережанска, ни до его дамбы, ни до его городского головы. Она просто шла.

На берегу — толпа. Сотни, может, тысяча человек. Дети — впереди, на самом обрыве, родители их оттаскивали и тут же отпускали обратно, потому что кто же запретит ребёнку смотреть на ледоход. Бабы — в платках, с прижатыми к щекам ладонями. Мужики — молча, как смотрят на работу мастера, который старше и опытнее. Кто-то крестился. Кто-то комментировал: «Большая будет вода, дядька Степан, ой большая…»

Я смотрел — и видел не красоту, а график. Уровень. Скорость. Объём. В моей голове крутилась арифметика, которую тринадцать лет в ЖКХ выгравировали в подкорке: если ширина реки здесь полторы версты, средняя глубина — три сажени, скорость течения с учётом ледохода — допустим, две версты в час, — то расход воды… много. Очень много. Достаточно, чтобы за неделю поднять уровень на аршин. И за три-четыре дня — на два.

Потапов нашёл меня в толпе — подошёл сбоку, в своём армяке и картузе.

— Павел Андреич, — сказал он тихо, — пойдёмте к дамбе. Надо мерить.

Мы пошли вдоль берега, против течения, метров двести — туда, где стояла дамба нижнего города. Артель работала уже второй день: сорок мужиков, под командой Потапа-старшего, таскали мешки с песком, укладывали их в три ряда вдоль гнилых брёвен, заколачивали подпорные брёвна в землю с внешней стороны. Работа шла — медленно, тяжело, в грязи, в холоде, — но шла.

Потапов подвёл меня к измерительному столбу — длинной деревянной палке, вбитой в дно реки у самой дамбы, с зарубками: каждый вершок — отметина, каждый аршин — большая. На столбе лежал слой грязи и кусочек льдины, прижатый течением.

Уровень — аршин и четыре вершка.

— Утром было аршин и два вершка, — сказал Потапов. — За полдня — два вершка прибавилось.

Два вершка за полдня. Девять сантиметров. Если так пойдёт — за сутки четыре вершка, за двое — восемь, и к вечеру восемнадцатого будем у полутора аршин. К двадцатому — может быть, у двух. И тогда — будет видно, удержит ли дамба.

— Сколько у нас на завершение работ? — спросил я.

— По плану — десять дней. Мы на третьем-с.

— Семь дней. А вода может прийти за два-три. Потапов, ускоряемся. Артель — в две смены. Дневная и вечерняя. Я найду ещё людей.

Потапов не возразил. Только сказал:

— А ночью, Павел Андреич? Темно.

— Факелы. Костры. Лампы. Я найду.

Семнадцатого и восемнадцатого апреля я не был дома. Я был на дамбе.

Я организовал систему — ту самую, которой меня учили в Нижнеярске на курсах антикризисного управления, и которую я применял дважды: на пожаре в Заречном районе в две тысячи двадцатом и при прорыве теплотрассы зимой двадцать второго. Принцип простой: непрерывное наблюдение, фиксированные точки контроля, чёткое распределение ответственности, постоянная связь с центром.

Связь — здесь была через ноги: я расставил на дамбе и в управе пять «бегунков» — мальчишек из нижнего города, по полтиннику в день каждому, — которые с интервалом в час носили записки от Потапова ко мне и обратно. Записки — короткие: «Уровень два вершка. Артель работает. Происшествий нет». Или: «Уровень два с половиной. Левый фланг проседает. Нужны брёвна». Я читал и реагировал.

Контроль — каждые четыре часа замер уровня воды у столба. Потапов лично — он и его помощник, плотник Захар, — спускались, мерили, записывали в тетрадку. Тетрадку Потапов держал при себе, в нагрудном кармане армяка. К концу второго дня в ней было семнадцать строк:

16 апреля, полдень — 1 арш. 4 вершка 16 апреля, вечер — 1 арш. 6 вершков 17 апреля, утро — 1 арш. 8 вершков 17 апреля, полдень — 1 арш. 9 вершков 17 апреля, вечер — 1 арш. 10 вершков …

К вечеру семнадцатого темп подъёма чуть замедлился. Потапов посмотрел на тетрадку, на столб, на небо — и сказал:

— Может, перевалит на полутора аршинах, Павел Андреич. Может, и не дойдёт до двух.

— А может, дойдёт, — сказал я. — И ещё прибавит.

— Может, — согласился Потапов. — Готовиться надо к худшему-с.

К худшему. Это была единственная философия, которой меня научила работа в коммунальном хозяйстве: всегда готовиться к худшему, потому что лучшее — само о себе позаботится.

Я нанял ещё пятнадцать человек. Не из артели — они были все из нижнего города, и я взял из верхнего: мещане, отставные солдаты, безработные с базара. По сорок копеек в день — меньше, чем Потап-старший платил своим, но я не торговался. Заплатил из городских денег. Сычёв морщился, но проводил по бухгалтерии как «временный наём чернорабочих». Записывал. Он стал записывать всё — каждую копейку, потому что после паводка будет проверка, и он не хотел, чтобы у нас были слабые места.

Восемнадцатого вечером, когда я приехал в управу — измученный, с грязными сапогами, с лицом, обветренным до красноты, — Сычёв встретил меня у крыльца с самоваром и кружкой.

— Чай-с, Павел Андреевич. Сладкий. С лимоном.

С лимоном. Лимон в Бережанске в апреле — это такая роскошь, что я даже не спросил, откуда. Просто сказал «спасибо» и выпил, обжигаясь. Сычёв стоял рядом.