Городской голова. Том 1 (СИ) - Тард Роман - Страница 30

— Четырнадцать-с, — сказал Сычёв.

— Воздержавшихся нет?

Никто не поднял руки. Двадцать восемь — четырнадцать на четырнадцать. Ровно.

— Голос городского головы — решающий, — сказал Сычёв формально, как требует процедура. — Павел Андреевич, ваш голос?

Я выдержал паузу. Не для эффекта — для того, чтобы дать всем услышать тишину, в которой одно слово стоило восемьсот рублей и две тысячи жизней. Потом сказал — спокойно, без пафоса:

— За.

— Пятнадцать на четырнадцать-с, — сказал Сычёв и записал в протокол. — Постановление принято-с.

Зал выдохнул — тихо, разом, как одно тело. Морозкин сидел неподвижно, но я видел — у него дрогнули уголки губ. Серафим в углу медленно, едва заметно перекрестился.

Гордеев поднялся.

— Господа, — сказал он, и бас его был ровный, без злобы, но с тем особым весом, который бывает у голосов, когда их слышат не ушами, а грудной клеткой, — я голосовал против. Я остался при своём мнении: восемьсот рублей будут потрачены впустую. Вода уйдёт, как уходила всегда, дамба простоит, как стояла. Но решение принято, и я как член сего собрания подчиняюсь решению большинства. — Пауза. — Запомните, однако, этот день. Когда деньги пропадут впустую — а они пропадут, — вспомните, кто сегодня голосовал «за». И кто — «против». Я, со своей стороны, запомню тоже.

Он не сказал «угрожаю». Он сказал «я запомню». И от этого «я запомню» в зале стало холодно — особенно тем, кто проголосовал «за» и зависел от пристани, складов, поставок.

Он сел. Я закрыл заседание. Гласные расходились — медленно, тихо, без обычных разговоров и шуток. Морозкин на выходе чуть кивнул мне — едва заметно. Гордеев прошёл мимо, не глядя.

Сычёв подошёл, когда зал опустел. Снял пенсне. Протёр.

— Павел Андреевич-с, — сказал он, и голос у него был тише обычного, — это была хорошая речь. И хорошая работа Морозкина. Я не ожидал-с.

— Я тоже, — сказал я. — Морозкин выбрал сторону.

— Он выбрал не сторону, Павел Андреевич, — поправил Сычёв деликатно. — Он выбрал момент. А это — другое-с.

Четырнадцатое и пятнадцатое апреля прошли в работе.

Потапов нанимал артель — сорок мужиков, по полтиннику в день, на десять дней. Брали из нижнего города — потому что для них это были не просто заработки, а — собственные дома, и работали они не за пятьдесят копеек, а за то, чтобы крыша осталась над головой. Старшим артели Потапов взял мужика по имени Потап — крупного, бородатого, из грузчиков с пристани, — и я подумал: Потап и Потапов. Это будет легко запомнить.

Мешки — закупили у мещанина Кудряшова, у которого в лавке на Базарной площади был склад холщовой рогожи. Семьсот мешков, по три копейки. Двадцать один рубль. Кудряшов — тщедушный, угодливый, благодарный за крупный заказ — даже скинул копейку с каждых ста штук.

Песок — с берега выше по течению, версты три за городом, где была отмель. Подводы — четыре, по семь рублей в день каждая, на три дня. Восемьдесят четыре рубля.

Брёвна — подпорные, лиственничные, по полтора рубля штука. Двадцать штук — тридцать рублей. И — это было важно — не у Гордеева. Я нашёл их у мелкого торговца лесом, мещанина Афанасьева, на окраине города. Афанасьев услышал, что заказ — городской, и попытался поднять цену. Я попросил Сычёва принести ведомости его прошлогодних поставок и показал: «За такие же брёвна вы брали с купца Морозкина рубль двадцать. Будете брать с города по полтора — я закажу у Гурьяновых, у них дешевле». Афанасьев согласился на рубль двадцать пять. Я согласился. Полторы копейки экономии — мелочь, но принцип.

Гвозди, верёвки, инструмент — Сычёв подобрал у двух мелких лавочников за тридцать рублей.

Итого: на материалы и организацию — около двухсот рублей. Остальные шестьсот — на работу артели и непредвиденное.

Пятнадцатого утром Потапов вывел артель на дамбу. Я приехал лично — посмотреть, как начинается. Сорок мужиков, в армяках, в овчинных полушубках, с лопатами, кирками, верёвками. Потапов командовал — спокойно, без крика, как командуют люди, привыкшие к работе с тяжёлым делом. Старший Потап слушал, кивал, переводил приказы артели на свой грубый язык, понятный мужикам. Работа началась.

Я стоял на берегу и смотрел. Вода в Волге — серая, мутная, плотная — поднялась за ночь ещё на два вершка. Лёд унесло. Берег был чёрный, оголённый, в жирной апрельской грязи.

Дамба. Двести сажен гнилого дерева. И сорок мужиков с мешками.

Вечером того же дня — пятнадцатого, я уже собирался уходить из управы — в дверях появился Мельников.

Не в кабинете — в коридоре, у конторки писаря. Долговязый, нервный, в сюртуке, который висел на нём, как на вешалке, — он стоял и не решался войти. Сычёв увидел его, кашлянул, посмотрел на меня вопросительно. Я кивнул.

— Заходите, Пётр Ильич.

Мельников вошёл. Закрыл за собой дверь — слишком тщательно, как закрывают двери люди, у которых разговор не для чужих ушей. Сел. Не на стул для посетителей, а — на самый край, как Краснов в день своего освобождения.

— Павел Андреевич, — сказал он, и руки его не находили места: то на коленях, то на столе, то снова на коленях, — Тарас Лукич… недоволен. Очень недоволен. Я к вам — с поручением. Тарас Лукич просит передать… — он замялся, — … что ремонт ратуши — это деньги, обещанные ещё в феврале. Бумаги подписаны. Камень закуплен. Артель ждёт. И что отказ от исполнения обещанного — это…

— Это что, Пётр Ильич?

— Это нарушение слова, Павел Андреевич, — сказал Мельников совсем тихо. — Так Тарас Лукич передаёт. И добавляет: «Слово — это всё, что есть у купца. Без слова — он не купец».

Пауза. Я смотрел на Мельникова — и видел не его, а Гордеева за его спиной: Гордеев, который не пришёл сам (потому что прийти самому — значит признать, что речь идёт о крупном), а послал нервного исполнителя с заранее заготовленной фразой. Гордеев, который выбрал слова: «слово купца», «нарушение», — выбрал точно, чтобы задеть, чтобы напомнить о прежнем Стрешневе, о фактуре отношений, в которой я был «должен».

— Пётр Ильич, — сказал я, — передайте Тарасу Лукичу следующее.

Мельников приготовился запоминать. Глаза — на мне, руки — застыли.

— Слово — это всё, что есть у купца. Тут Тарас Лукич прав. Но слово, данное под одни обстоятельства, не обязывает в других обстоятельствах, если эти обстоятельства угрожают жизни людей. Ремонт ратуши никуда не денется. Ратуша простоит ещё год без ремонта. А вот люди — могут не простоять. Если паводок прорвёт дамбу, в нижнем городе погибнут люди. Не «возможно». Точно. И моё слово — городского головы, данное при вступлении в должность, — это слово служить городу. Это слово — старше любого другого. Передайте Тарасу Лукичу: я понимаю его недовольство. Я готов обсудить ремонт ратуши после паводка. Но не до. Это — окончательно.

Мельников кивнул. Несколько раз — быстро, нервно, как кивают люди, которые боятся не запомнить.

— Я передам, Павел Андреевич, — сказал он. И добавил, тише: — Только… вы понимаете, что Тарас Лукич…

— Я понимаю, Пётр Ильич.

Он ушёл. Я слышал, как в коридоре он торопливо одевался — звяканье пуговиц, шаги, дверь.

Сычёв заглянул:

— Павел Андреевич-с… вы знаете, что́ это значит?

— Знаю, Фёдор Игнатьич. Это значит — война.

Сычёв молчал. Потом — тихо, осторожно:

— Не совсем-с. Это значит — холодная война. Тарас Лукич не прыгает первым. Он ждёт. Он сейчас будет смотреть, как мы строим дамбу, как идут работы, какова стоимость, кто на нашей стороне. И когда найдёт слабое место — ударит. Может через месяц. Может через год.

— Тогда у меня есть месяц. Или год.

— У вас есть, Павел Андреевич, — поправил Сычёв, — у нас.

Это было сказано тихо, без подчёркивания, без особого выражения. Но я услышал. И запомнил.

Сычёв перешёл черту. Из «осторожного союзника» в «союзника, который сказал 'мы"». Это была маленькая черта, но она была — и я знал, чего она стоила пятидесятитрёхлетнему канцеляристу с пенсне, тремя замужними дочерьми и привычкой жевать сушёные яблоки.