Как я строил ТехМаш (СИ) - Симович Сим - Страница 30

— Испытательной базой чего? — Казанцев напрягся.

— Базой для секретных ресурсных испытаний радиоактивных изоляционных материалов для первых советских атомных подводных лодок. Проект «Тайфун». Слышали? — жестко, чеканя слова, выложил я свой козырь.

Казанцев замер как статуя. Его водянистые, надменные глазки мгновенно сузились, щеки дрогнули, а сытые юристы за спиной неуверенно переглянулись с невольным, липким напряжением. В воздухе отчетливо запахло страхом.

— Каких еще… радиационных материалов?.. — неуверенно пробормотал столичный гость, его голос дал петуха.

— Самых что ни на есть жестко фонящих, Игнат Святославович. Оружейных, изотопных, — с глубоким, трагическим огорчением выдохнул я. — Весь четвертый и шестой цеха завода стоят прямо, в десяти метрах над гигантским подпольным бетонным могильником высокоактивных жидких отходов Бериллиево-Ториевой группы. В пятьдесят седьмом году там, на нижнем горизонте, произошла закрытая микроавария. Могильник наглухо замуровали в свинцово-бетонный саркофаг на глубине двадцати метров. По всем советским нормам радиационной безопасности весь наш завод должен был подлежать полной дезактивации, сносу и заливке бетоном еще в восемьдесят пятом году!

— Что за антинаучный бред вы несете⁈ Какая радиация⁈ — истерично вскочил один из московских юристов, брызгая слюной и хватаясь за галстук. — Завод же работает на полную мощность! Тут тысячи людей по территории ходят! Мы сами видели!

— Работает исключительно потому, что мы на свой страх и риск, по ночам, каждые три месяца проводим экстренную локальную откачку тяжелого радиоактивного конденсата из подземных бункеров в отстойники! Иначе весь район вымрет! — убедительно, с пафосом настоящего, обреченного драматурга отрезал я, хлопнув ладонью по секретной папке. — На скрытом балансе завода мертвым, токсичным грузом висит колоссальный экологический долг перед Министерством обороны — тридцать пять миллионов полновесных рублей на утилизацию! И плюс недавнее закрытое решение Областного суда по будущей компенсации лучевых рисков рабочим — еще двадцать миллионов живыми деньгами!

Казанцев бледнел прямо на глазах, приобретая оттенок старого пергамента. В августе девяносто первого года, на свежей памяти трагедии Чернобыля, тема лучевой болезни и скрытых радиоактивных могильников была для населения и бизнеса абсолютным, первобытным, парализующим кошмаром. Попасть при приватизации на объект с таким экологическим обременением на пятьдесят пять миллионов рублей означало для новоиспеченного акционерного общества не просто мгновенное финансовое банкротство. Это означало верную тюрьму, расследование КГБ об экоциде и громкий международный скандал.

— Вы… вы все врете, Крылов! Это наглый блеф! — прохрипел Казанцев, но холеные пальцы его, судорожно сжимавшие ручку крокодилового дипломата, заметно, предательски задрожали. — Вы специально на ходу этот дешевый провинциальный спектакль разыгрываете, чтобы не отдавать активы! Я не идиот!

— Вру⁈ Блефую⁈ — я предельно искренне, картинно возмутился, резко вставая из-за стола и раскидывая руки. — Игнат Святославович, да вы что! Да я счастьем лучусь, я Богу молюсь, что вы наконец-то приехали! Мы со всем трудовым коллективом уже полгода мечтаем легально спихнуть этот светящийся в темноте, смертельно опасный клоповник на баланс вашему богатому московскому холдингу! Берите! Забирайте все восемьдесят процентов прямо сейчас! И даже сто! Вместе со всеми многомиллионными долгами по дезактивации стронция, уголовной ответственностью и необходимостью срочного выселения трех близлежащих жилых кварталов из зоны поражения за ваш счет!

Я размахнулся и с силой, через весь полированный стол, агрессивно подвинул к нему его же рейдерский передаточный акт:

— Подписывайте, Казанцев! Подписывайте эту бумагу, ставьте печать немедленно! А я с чистой, незамутненной совестью умываю руки, сдаю вам ключи, увольняюсь и уезжаю жить в Сочи! Я устал светиться в темноте! Ручка у вас есть!

Московский рейдер застыл с совершенно стеклянными, парализованными глазами, вжавшись в кресло. Передаточный акт на пятьдесят миллионов прибыли, который он еще пять минут назад так сладострастно пытался мне высокомерно всучить, теперь казался ему листом раскаленного плутония. Билетом на эшафот. Юристы за его спиной вжались в стену.

— Я… я как председатель комиссии должен лично, визуально осмотреть четвертый цех и подземные коммуникации, — выдавил из себя Казанцев пересохшими губами, пытаясь вернуть себе хотя бы жалкие остатки твердости перед свитой. — С независимой инспекцией! И с нашими армейскими дозиметрами! Если вы врете…

— Да с превеликим, огромным удовольствием! Хоть сейчас! — с чарующей, пугающей улыбкой маньяка выкрикнул я. И обернулся к двери: — Семен Игоревич! Срочно вызывай из лаборатории профессора Штейна! Пусть берет комплект тяжелых свинцовых фартуков, защитные костюмы ОЗК и армейские радиометры! Выдайте москвичам бахилы! Ведем наших дорогих столичных гостей на экскурсию в фонящий подземный бункер номер два! Прямо к саркофагу!

Специальная психологическая операция под моим кодовым названием «Радиационный спектакль», филигранно подготовленная мной и главным инженером всего за три часа до приезда москвичей, развернулась в глубоких, сырых подвалах старого Седьмого цеха с поистине голливудским размахом.

В свое время, в параноидальные пятидесятые годы Холодной войны, под цехами «ТехМаша» действительно были выстроены гигантские, глубокие железобетонные бомбоубежища на случай ядерного удара. Никакой радиации, бериллия или отходов там, разумеется, не было и в помине — обычные, заброшенные, сырые бетонные катакомбы с массивными ржавыми гермодверями, капающей с потолка водой и сгнившими деревянными стеллажами для сухпайков.

Но сегодня вечером эти катакомбы выглядели как идеальные, жуткие декорации к фильмам о чернобыльском апокалипсисе. Мы постарались на славу.

Профессор Штейн, наглухо запакованный в тяжелый, душный желтый прорезиненный костюм химической защиты «ОЗК» и натянувший уродливый армейский противогаз с длинным гофрированным хоботом, суетливо копошился у массивных, облезлых стальных дверей бункера. В толстых резиновых перчатках ученый бережно, как гранату, держал тяжелый армейский геологоразведочный радиометр ДП-5В с длинной штангой.

Рядом с ним, замерев как инопланетяне, стояли двое дюжих заводских парней из ВОХРа в таких же зловещих костюмах химзащиты, напряженно держа наготове длинные дозиметрические щупы и ломы.

Когда мы медленно, гуськом спустились по склизкой, влажной бетонной лестнице в темный подвал — я в своем дорогом финском пиджаке, с невозмутимым видом смертника, а Казанцев со своими потеющими юристами, испуганно жавшись к стенам и судорожно прижимая к носам надушенные французским одеколоном платки, — атмосфера внизу царила более чем гнетущая и убедительная. Пахло озоном, плесенью и страхом.

В кромешной глубине затопленного коридора зловеще мигали тусклые красные аварийные лампы в металлических сетках. Со сводчатых потолков с гулким эхом капала ледяная вода, а из мрачных глубин замурованного бункера доносился тяжелый, утробный, вибрирующий гул старых вентиляционных установок, похожий на дыхание монстра.

— Аркадий Лазаревич! — громко, раскатисто позвал я, остановившись в десяти метрах от дверей. — Доложите обстановку! Как там у нас сегодня с гамма-фоном на нижнем, зараженном горизонте⁈ Откачка идет⁈

Штейн резко развернулся. Сквозь запотевшие, мутные круглые стекла противогаза его искаженный взгляд казался взглядом абсолютно безумного, обреченного ученого из зоны отчуждения. Профессор дрожащей рукой щелкнул тугим тумблером на пульте радиометра.

Встроенный динамик военного прибора мгновенно, без задержки зашелся бешеным, непрерывным, оглушительным, режущим слух треском:

«ТР-Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р!»

Длинная черная стрелка на желтом циферблате дозиметра судорожно, с ударом забилась в крайнем правом, красном секторе шкалы, уходя за все мыслимые и немыслимые пределы смертельной опасности!