Как я строил ТехМаш (СИ) - Симович Сим - Страница 13

В тусклых глазах Щербакова внезапно зажглась сложнейшая гамма чувств. Классовая ненависть к молодому выскочке боролась в нем с сугубо чиновничьей, аппаратной жадностью. В 1991 году любой региональный руководитель, способный красиво отчитаться перед Москвой о «внедрении передовых технологий, реальном хозрасчете и успешной конверсии оборонки», мгновенно получал ордена, повышение и билет в высший эшелон власти. Это был беспроигрышный лотерейный билет. Я предлагал ему золотой парашют.

— Вы… вы хотите сказать, что это ваша собственная конверсионная программа? — медленно, тщательно подбирая слова, спросил партийный босс, начиная улавливать колоссальную политическую выгоду.

— Именно так, Лев Николаевич! — горячо подхватил я с пафосом настоящего прожженного трибуна, вбивая гвоздь в его сомнения. — Настоящая, глубокая, инновационная конверсия! Мы не собираемся клепать кастрюли из стратегического титана, как другие заводы! Мы запускаем высокотехнологичную микроэлектронику мирового уровня! И если Обком партии в вашем лице мудро возглавит и политически поддержит этот беспрецедентный эксперимент… Вы только представьте, как это мощно прозвучит в докладе в ЦК в Москве? «Новосибирский прорыв: опыт самоокупаемости и конверсии под руководством товарища Щербакова»! Это же гарантированная публикация на первой полосе «Правды»!

Щербаков окончательно замер. Пухлая кожаная папка с проектом протокола нарушений, которую еще час назад так сладострастно заполнял прокурорский работник, невольно сползла на край стола. Партийный мастодонт увидел перед собой не просто дерзкого директора-нарушителя, которого нужно распять. Он увидел спасательный круг в эпоху рушащегося строя.

— Хм… — Щербаков медленно снял очки, неторопливо протирая линзы замшевым платком. Это был жест капитуляции. — Конверсионный областной эксперимент, говоришь? Звучит масштабно и своевременно. А почему в отдел Обкома вовремя официальную заявку и сметы не подали?

— Так забастовка же была, Лев Николаевич! Жесточайший кризис! — с искренней горечью выдохнул я, мастерски изобразив глубокое партийное сожаление. — Саботаж и головотяпство прежнего руководства! Этот вор Шевцов и карьерист парторг Богомолов намеренно скрывали от нас реальные технологические возможности завода, готовя его к банкротству! Но сейчас, когда мы сплотили коллектив, вычистили ряды и навели железный порядок… Нам нужна только ваша мудрая, отеческая партийная поддержка. Без вашей административной крыши нам этот проект не вытянуть.

Инспекторы Горисполкома облегченно выдохнули и переглянулись, синхронно закрывая свои папки. Было абсолютно очевидно, что градус смертельной прокурорской проверки мгновенно снизился до нуля. Политика победила Уголовный кодекс.

— Ладно, Крылов… Убедил, чертяка языкастый, — Щербаков с кряхтением поднялся из-за стола, тяжело опираясь на руки. В его голосе зазвучали барские, покровительственные нотки. — Инспекцию и выемку документов мы пока приостановим. Ввиду вновь открывшихся перспектив. Но с одним жестким условием!

— Внимательно слушаю, — я вежливо склонил голову.

— Ровно через две недели ты кладешь мне на стол развернутый технико-экономический отчет по этой вашей… конверсионной линии. И первый рабочий, серийный образец этой аппаратуры привозишь ко мне в Обком. Лично! На закрытое заседание бюро! Если все твои сказки подтвердятся в железе — мы официально оформим «ТехМаш» как главную экспериментальную инновационную площадку Новосибирской области. Получишь от меня полный карт-бланш на прямые коммерческие поставки и зеленый свет в банках!

— Договорились, Лев Николаевич, — я крепко пожал его протянутую, влажную руку. — Поверьте моему слову инвестора, вы не пожалеете. «ТехМаш» еще заставит греметь рынки всего Союза!

Щербаков ответил на рукопожатие с невольным, тяжелым уважением. Настоящий, матерый номенклатурщик всегда чуял, откуда дует свежий ветер политических и экономических перемен. И сгорать в костре за мертвые советские инструкции категорически не собирался.

Когда массивная «Чайка» и черные «Волги» обкомовских гостей наконец скрылись за заводскими воротами, я выдохнул и вернулся в кабинет. Очередной раунд остался за мной.

День клонился к позднему вечеру. На рабочем столе уютно горела зеленым светом массивная настольная лампа. Лидочка тихо, почти на цыпочках наводила порядок, собирая кофейные чашки и улыбаясь так лучезарно, словно мы только что вдвоем взяли Рейхстаг.

— Виктор Сергеевич… Вы их просто танком раскатали! — с придыханием прошептала она, глядя на меня горящими глазами. — Щербаков же у нас во всем регионе считался самым страшным человеком, грозой директоров! А ушел, как миленький, бережно прижимая к груди вашу коробочку!

— Запомни базовое правило менеджмента, Лидочка: самый страшный человек — это не тот, кто громче орет. Это тот, у кого нет личной мотивации, — я устало опустился в кресло, ослабил шелковый галстук и глубоко затянулся «Кэмелом». — А у товарища Щербакова мотивация предельно простая, животная — удержаться в теплом кресле при любой грядущей смене власти. И пока мы даем ему конкретный финансовый результат и красивые инновационные отчеты для Москвы, он будет прикрывать наш бизнес лучше любой дивизии ОМОНа.

В дверь тихо, интеллигентно постучали. На пороге появился несменяемый майор Петрович.

— Виктор Сергеевич, не обессудьте за поздний визит. Там у проходной человек вас спрашивает. Из Академгородка примчался на такси. Говорит, от профессора Штейна. Привез чистовые чертежи пресс-форм для корпуса нашего нового импульсника. Пропустить?

— Зови, Петрович, немедленно зови, — я выдохнул красивое, ровное кольцо дыма в потолок. — Капитализм не спит, и мы не будем.

Я подошел к огромному окну. За стеклом холодная сибирская ночь медленно и властно накрывала гигантскую территорию завода «ТехМаш». В цехах горели тысячи ярких огней ртутных ламп, мощно гудели прессы, кипела настоящая, живая производственная жизнь.

Советская система, которая еще год назад казалась монолитной и нерушимой, с треском рвалась по всем швам. Но здесь, на этих гектарах бетона и стали, я уже начал строить свой собственный мир. Жесткий корпоративный мир, в котором не было места слабым, сомневающимся и закостенелым.

Я холодно улыбнулся своему уставшему, но хищному отражению в темном стекле.

«Ну что, тысяча девятьсот девяносто первый год… Разминка окончена. Теперь попрем захватывать рынки».

Глава 5

Золотые мозги и контрабандный кремний

Седьмой цех завода «ТехМаш» последние пять лет использовался руководством как гигантское, мрачное кладбище индустриального неликвида. Высокие пролеты с запыленными стеклянными фонарями под потолком, груды ржавых чугунных станин, битый кирпич и въедливый запах сурика вперемешку с прелым рубероидом. Мертвый актив, пожирающий место.

Но во вторник утром здесь кипела работа, больше напоминавшая экстренное развертывание военного госпиталя.

Тяжелые заводские самосвалы ЗИЛ-130 с натужным воем и скрежетом вывозили тонны хлама. А мобильная бригада маляров и электриков под жестким предводительством главного инженера Потапова с остервением сдирала со стен остатки истлевших кумачовых транспарантов «Пятилетку — в три года!», закрашивая серость светлой промышленной эмалью.

— Выше бери, выше, черти! — надрывался Семен Игоревич, задрав голову и энергично размахивая свернутым в трубку чертежом, как дирижерской палочкой. — Кабель-каналы прокладываем по первому классу чистоты! У нас тут, прости господи, высокоточная микроэлектроника будет, а не литейный двор! Если хоть одна пылинка с потолка на платы упадет — профессор меня лично на силовых кабелях повесит!

В центре расчищенного и наскоро вымытого пролета царило особое, почти мистическое оживление.

Профессор Аркадий Лазаревич Штейн, преобразившийся до неузнаваемости, в новеньком синем заводском халате суетливо носился вокруг доставленных из Академгородка осциллографов, частотомеров и немецких паяльных станций Weller, чудом выбитых им в свое время по золотым валютным лимитам Академии наук.