Маньчжурский гамбит. Пенталогия (СИ) - "Катэр Вэй" - Страница 65

Как оказалось, в поисках козы мой верный телохранитель отправился в Модягоу. Несколько дворов прошел безрезультатно. На вахмистра смотрели как на сумасшедшего. Потом Тимохе попался какой‑то старик. Тот поначалу щурился и твердил, что в ноябре у коз молока не будет. Велел приходить весной.

Естественно, до весны Тимоха ждать не мог. Он собрался уже отправиться в следующий дом, но внезапно услышал в сарае яростный грохот – будто кто‑то пытался пробить головой металлическое ведро.

Дед сначала категорически отказывался пускать Тимофея в хозяйственную постройку. Говорил, мол, не готов взять грех на душу и позволить казаку погибнуть во цвете лет. Тимоху такой поворот завёл еще сильнее. В итоге выяснилось, что в сарае сидит злая, с дурным характером, лохматая бестия. Старик в сердцах окрестил ее маньчжурским демоном.

Выяснилось, что коза не только излишне агрессивная и кидается на всех подряд, она – яловая. Летом не покрылась, зато вопреки законам природы продолжала доиться.

Характер у скотины оказался под стать внешности, и китаец, чей зад уже неоднократно страдал от острых рогов, согласился ее подать. Расценил, что без молока до весны проживёт. Еще козы имеются. А вот спокойствие и деньги точно не помешают.

Торг был недолгим. Сначала старик просил тридцать иен, но после того как Тимофей весомо продемонстрировал наган, цена упала до двадцати. В довесок с козой старик еще обещал отдать мешок овса.

– Завтра надобно забрать… – закончил Тимофей угрюмо разглядывая прокушенный палец, – Овес нам пригодится.

Я слушал вахмистра со странным чувством. Это было похоже на ощущение покоя и удовлетворения. Пожалуй, впервые за очень долгое время я был почти счастлив.

Надо же… В прошлый жизни у меня были деньги, связи, власть. Но при этом иной раз хотелось на стену лезть и выть от тоски. А сейчас… Ни хрена не имеется, кроме этой чёртовой козы, лесопилки и туманных перспектив, но я, кажется, по‑настоящему доволен.

Глава 8

Я проснулся от того, что из‑за окна, со стороны двора, кто‑то отчаянно спорил. Двое. Голоса были мужские, хриплые.

– Я тебе говорю, дурья твоя башка, сюда надо ставить! Тут фундамент крепче! – орал один.

– А я сказал – туда! У локомобиля вылет вала не резиновый, ремень не натянем! – огрызался второй.

Я открыл глаза. Потолок конторы, выкрашенный когда‑то белой известью, теперь был исчерчен трещинами, похожими на карту неизвестного материка.

Температура в комнате была весьма бодрящая. Железная печь‑буржуйка, которую Тимофей кочегарил с вечера, прогорела еще в предрассветные часы и теперь тепла от нее – кот наплакал.

Я завозился в «постели». Бока ныли, рана тоже. Черт… Как же настогребенили эти топчаны. Надо купить кровать. Настоящую. Удобную. В конце концов, князь я или насрано. А то от деревянных лежаков и соломенных подстилок у меня скоро разовьются хандроз, сколиоз и склероз одновременно.

Прислушался к ощущениям, связанным с раной. Немножко ныло, видимо, после излишней активности, связанной с переездом. Но в общем – вполне терпимо. А вот чесалось сильно. Это – хорошо. Значит, заживает.

Сполз с нар, подошел к окну. Мой кабинет на втором этаже был идеальным контрольно‑наблюдательным пунктом. Потому его и выбрал.

Двор лесопилки представлял собой картину, достойную кисти художника‑анархиста, решившего изобразить Вавилонское столпотворение в маньчжурских декорациях.

Хаос, царивший вокруг, был почти осязаемым. Группа мужиков волокла тяжелые обледенелые доски. Они так увлеклись этим занятием, что едва не сбили женщин, которые с пустыми ведрами пытались пробиться к колодцу.

Посреди двора лежала гора хлама – старые ящики, какие‑то железки и чьи‑то узлы со скарбом, которые так и не добрались до бараков. Рядом – мелкота устроила свалку. Дети бесились и орали во все горло. Со стороны пакгаузов раздавалась густая многоголосая брань, изредка перемежаемая нервным смехом.

– Сумасшедший дом… – произнес я вслух, прислонившись лбом к холодному стеклу. – При таком разброде мы не построим даже сарай. Куда уж говорить про империю. Это не община. Это бестолковое стадо.

Когда‑то очень давно, в ранней юности мне выпала «честь» пасти деревенских коров. Каждые два двора отправляли ежедневно пастухов. И вот, что я запомнил на всю жизнь. Коровы – бестолковые существа. В том плане, что их постоянно надо держать под контролем. Чуть отвлёкся, одна или две полезли в кусты – все. За ними потянется остальное стадо.

Картина, которую я лицезрел из окна напоминала мне то самое коровье стадо.

В дверь деликатно, но настойчиво постучали. Вошел Тимофей. Вид у него был смущенный, а взгляд – хитрый. Представить боюсь, что там у вахмистра в голове, если он так загадочно «стреляет» глазами. Будто только что выиграл в лотерею, но стесняется об этом сказать.

– С добрым утром, ваше сиятельство. Барышню привёл.

Я удивлённо посмотрел на казака.

– Ты по этому поводу такой загадочный?

– А как же. Вы ведь с ней почитай уже пять денечков встречаетесь. Она с каждым днем все тише и тише. Сегодня даже ни разу мне не нагрубила. Думаю, уж не влюбилась ли девица в нашего князя? Каждый раз, как от вас уходит, по сторонам головой крутит, изучает, так сказать, масштаб вашей задумки. И одно по одному вздыхает. Впечатляете вы её, Павел Саныч.

– Не говори ерунды, Тимофей, – отмахнулся я.

Хотя, на самом деле, стало приятно. Сам не знаю, почему и что приятного в словах вахмистра. Думаю, все гораздо проще. Тело мне досталось молодое. Гормоны играют. Хочется романтики, любви. Всей этой чуши. Ну и интимных игрищ, конечно. А тут – красивая, дерзкая китаянка трется рядом.

– Приглашай гостью.

– Сию секунду, Павел Саныч, – Тимоха выразительно хмыкнул, поиграл бровями и исчез за дверью.

Через минуту в комнату вошла Манью. В своем неизменном стеганом халате, с плетеной корзинкой в руках. Тимоха просунул физиономию в щель между дверным косяком и створкой, изобразил на лице понимающую мину, три раза громко кашлянул, а потом испарился, прикрыв дверь.

– Доброе утро, князь. – Девушка прошла к столу, не дожидаясь приглашения. – Смотрю, вы уже на ногах. Не дает вам покоя жажда деятельности?

– Есть такое, – я присел на стул принялся расстегивать рубашку.

Манью, как обычно, сделала все быстро. Её движения были легкими, невесомыми. Сняла бинты, придирчиво осмотрела рану.

– Очень хорошо, – констатировала она. – Прав дедушка. Ваша кровь… странная. Рана затягивается быстрее, чем у обычного человека. Впрочем, я вам об этом уже говорила. Просто… до сих пор удивляюсь.

Манью стояла совсем близко. От её волос пахло сушеным жасмином и горькой хвоей. Прохладные пальцы коснулись моей кожи. Я вдруг почувствовал, как по позвоночнику пробежал электрический разряд. Молодое тело князя отреагировало на близость красивой женщины мгновенно и недвусмысленно.

Манью замерла. Её рука так и осталась лежать у меня на груди.

– Думаю, в моих услугах вы больше не нуждаетесь, – голос девушки дрогнул.

Я осторожно перехватил её запястье.

– Нет! – она резко выдернула руку, сделал шаг назад. – Нельзя.

– Почему?

Мы не называли вещи своими именами и не произносили этого вслух, но и я, и Манью понимали, о чем идёт речь.

– Вы ничего обо мне не знаете, князь. Ничего! – глаза девушки полыхнули внезапной злостью.

– Так расскажите.

– Вас это не касается, – отрезала она, – Сидите ровно. И руки… держите при себе.

Секундная близость, которая возникла между нами, рассыпалась ледяным крошевом так же резко, как и появилась.

Манью закончила перевязку. Быстро собрала вещи. Оставила на столе один флакон.

– Пейте перед едой. Три глотка. До свидания, князь.

Она вылетела из комнаты, как самая настоящая фурия. Я смотрел ей вслед и чувствовал себя идиотом.

Что это вообще было? Зуб даю, девицу тянет ко мне ничуть не меньше чем меня к ней. Я даже симпатией не могу назвать странное чувство, которое нас связывает. Скорее похоже на зарождающуюся страсть.