Маньчжурский гамбит. Пенталогия (СИ) - "Катэр Вэй" - Страница 209

Гастон еле заметно кивнул, но высказываться пока по‑прежнему не торопился. Ждал, когда обрисую ему полную картину.

– Мне не нравится идея идти туда с пустыми руками, – я сразу перешёл к главному.

В глазах француза мелькнуло ободрение. Он явно был согласен со мной.

– C’est intéressant , – сказал Гастон тихо. – Что предлагаешь, князь?

– Ничего не предлагаю. Хочу услышать, что скажешь ты. У тебя предостаточно опыта определенного толка.

Француз посмотрел на меня внимательно. Затянулся. Помолчал. Похоже, до него дошло, что я сейчас нарочно не даю своих вариантов стратегии. И, что интересно, лягушатника это никак не задело. Наоборот, кажется, чуть развеселило.

– Bien , – обронил он. – Дай подумать.

Лягушатник отвернулся, уставился куда‑то поверх штабеля. Секунд десять‑пятнадцать курил молча. Потом заговорил, медленно, будто вслух проверял мысль.

– «Модерн» я знаю. Бывал там пару раз.

– И?

– Второй этаж, говоришь? Значит ложи расположены в левом крыле. Это очень хорошо. Там же, в конце коридора, есть туалетная комната. Мужская. Обслуживают её редко, потому что весь основной поток гостей – на первом этаже, в главном зале ресторана. Туалетными комнатами, что наверху, пользуются только – гости в ложах.

– Понятно. Дальше, – поторопил я танкиста.

– Бачки высокие. Под потолком. Чугунные, круглые, с цепью. Крышка тяжёлая, но снимается. – Гастон посмотрел мне в глаза, ухмыльнулся. –  Alors, imagine, mon prince. Если, например, какой‑то человек придёт в «Модерн» за два‑три часа до встречи, спокойно пообедает в общем зале, отлучится в уборную, поднимется на второй этаж – никто не задаст ни одного вопроса. Заведение большое, посетителей много. Такой человек оставит один свёрток в бачке, вернётся, доест обед, уйдёт. А вечером, когда проследует с князем Арсеньевым через парадный вход, сдаст оружие, поднимется в ложу – всё соответственно договорённостям. Ну а если человеку захочется, pardon , по нужде, так тут уж простите.

Я мысленно потёр ладоши. Всё, как и рассчитывал. Гастон дошёл до нужной точки сам, за минуту. Молодец, лягушатник. Не подвёл.

– Теперь про оружие, – перешёл я к дальнейшей части плана. – У меня «маузер». Длинный, деревянная кобура‑приклад. В бачок не влезет, это будет чистое мучение. Нужно что‑то компактное.

– «Наган» тоже большой, – задумчиво протянул Гастон. – И семь патронов, это мало на серьёзный случай.

– Знаю. Но есть другой вариант.

Ровно после ухода Корфа, прежде чем отправиться к французу, вспомнил один момент. Он случился три дня назад, когда мне понадобился срочно барон и я зашёл к нему в комнату. Владимир Николаевич возился с бумагами за столом, а на столе лежала чёрная коробка в потёртой сафьяновой коже, открытая. Внутри – маленький пистолет с длинной рукоятью, покрытой мелкой насечкой, и надписью гравировкой на корпусе.

В тот момент я не стал пытать Корфа, потому как не заострил внимания. Не было в том необходимости. К тому же, судя по гравировке, которую не успел разглядеть, оружие именное, воспоминание о былой славе. Докапываться к Владимиру Николаевичу с расспросами было немного нетактично.

А вот теперь, думаю, оно нам подойдёт более чем. Барон не должен отказать.

– Идём, – сказал я Гастону. – Тебе надо кое‑что увидеть.

Корф обнаружился, ясное дело, у ворот – гонял парней, ставивших дополнительные брусья на створки. Заметил нас, двинулся навстречу.

– Владимир Николаевич, – я коротко кивнул. – Разговор есть.

Мы отошли в сторону. Гастон остался в трёх шагах позади, деликатно давая нам побеседовать наедине.

– Владимир Николаевич, помнится, дня три назад заглядывал к вам, на столе лежала коробка. Сафьяновая. С пистолетом. Не разглядывал тогда толком, но зацепился взглядом.

Корф ответил не сразу, пару секунд он молча смотрел на меня, потом коротко улыбнулся – сдержанно, без веселья.

– Вы очень наблюдательны, ваше сиятельство. Есть такое. Вам нужен мой пистолет? Идёмте в комнату.

Я махнул Гастону, чтобы он не отставал, и двинулся следом за бароном, который уже торопился в контору.

По лестнице поднялись молча. Владимир Николаевич вообще не задавал никаких вопросов. Француз тоже помалкивал, понимал, что сейчас его роль – исключительно наблюдатель.

Барон открыл дверь своей комнаты, пропустил меня вперёд.

Комнатка у генерала была небольшая, аккуратная. Узкий стол у окна, широкая кровать, потёртое кресло, шкаф. Супруга его отсутствовала – наверное, занята с женщинами хозяйственными делами.

Владимир Николаевич подошёл к шкафу, открыл дверцу, достал ту самую коробку. Положил на стол, откинул крышку.

Внутри лежал небольшой пистолет – компактный, ладный, с длинной рукоятью, покрытой мелкой насечкой. Оружие оказалось «браунингом» – я узнал его. Бельгийская работа, аккуратная. Именно то, что нужно. На корпусе – гравировка. Чисто машинально наклонился, прочитал.

«Полковнику В. Н. Корфу – за верность и доблесть. Николай II. 1902».

Молча посмотрел на барона. Просить такую памятную вещь стало как‑то неудобно. Это уже не просто пистолет, это настоящая реликвия.

Корф подвинул коробку ко мне.

– Возьмите, Павел Александрович. Имеются ещё два запасных магазина.

– Владимир Николаевич…

– Не надо, ваше сиятельство. – Барон покачал головой. – Государь эту вещь подарил не для того, чтобы она в шкафу пылилась. Ей на самом деле давно пора послужить благому делу. Возьмите, потом вернёте. Но главное – вернитесь сами. Живым. Это единственное, о чём вас прошу.

Я взял «браунинг» из коробки. Он лёг в руку удобно, будто создан под меня. Проверил патронник, поставил на предохранитель. Корф вытащил из ящика стола два запасных магазина, протянул мне.

Гастон, стоявший в дверях, ни слова не проронил. Наблюдал за нами молча, серьёзно. Он понял, насколько важно все это для барона, и никак не собирался вмешиваться.

Я искренне поблагодарил Владимира Николаевича, затем отправился к себе в кабинет. Француз, естественно, топал следом.

Как только оказался в комнате, достал кусок промасленной клеёнки, которую держал для чистки «маузера». Положил «браунинг», аккуратно завернул в два слоя. Сверху – ещё раз обернул чистой тряпкой. Свёрток получился плотный, компактный.

Затем из ящика стола вытащил моток крепкой пеньковой бечёвки – Селиванов такой перевязывал бумаги. Обмотал свёрток крест‑накрест, туго затянул узел. Оставил свободный конец, локтя в полтора длиной, с петлёй на конце.

– Значит, так, – я повернулся к Гастону. – Едешь один, к пяти часам. Ерёме скажу, отвезёт до перекрёстка, дальше пешим ходом, чтобы никто не увидел. В «Модерне» садишься в общем зале, заказываешь обед подороже. Ешь спокойно, будто зашёл убить время. Через сорок минут отлучаешься, поднимаешься на второй этаж. И вот тут внимательно. Просто в бачок бросать нельзя – пистолет уйдёт в воду. Снимаешь крышку, аккуратно, без шума. Внутри сверху идёт спускная цепь, та самая, за которую тянут. Она через крышку выходит на кольце. Накидываешь петлю на это кольцо. Свёрток повиснет в воздухе, ниже крышки, над водой. Поплавку не мешает, механизм работает как обычно. Крышку возвращаешь на место, чтобы никто снаружи и не заметил. Понял?

– Compris , mon prince . Понял. – Он усмехнулся уголком губ. – Cкладно у тебя всё выходит. Будто раз двадцать проделывал.

– Не двадцать, но приходилось, – обронил я, отводя взгляд.

Врать не хотелось, а говорить правду тем более.

– Возвращаешься, – продолжил после паузы, – Доедаешь, платишь. Выходишь и ждёшь меня неподалёку от «Модерна».

– Bien.  – Гастон помолчал, а потом добавил, – Mon prince , одно скажу. Как бы там ни было, мы в любом случае уедем с этой встречи живыми и невредимыми.

Я молча кивнул танкисту в знак благодарности за такую уверенность, затем отправил его готовиться к предстоящему мероприятию. Пообещал присоединиться через полчаса. Как только Гастон покинул кабинет, открыл окно, выглянул на улицу и позвал Селиванова.