Маньчжурский гамбит. Пенталогия (СИ) - "Катэр Вэй" - Страница 115

– Какое усердие, – она мило улыбнулась. – А вот у меня сложилось совсем иное мнение. Будто вы боитесь меня. Это же не так Тимофей?

Казак пошел красными пятнами. Он попытался боком протиснуться вдоль шкафа. Рахиль плавно сместилась, вновь перекрывая пути к отступлению. Эта нелепая игра в пятнашки набирала обороты. Вахмистр тяжело дышал, боялся задеть девушку руками и выглядел абсолютно беспомощным.

Я уже приготовился вмешаться в ситуацию, пока роковая красотка не оставила меня без верного пластуна. Но в этот момент тяжелая портьера резко отодвинулась. В зал вышел Соломон Маркович. Ростовщик окинул внимательным взглядом странную мизансцену: зажатый в угол багровый казак и его дочь, явно наслаждающаяся моментом.

– Ой вей, – Соломон всплеснул руками. – Что за кадриль в моем приличном заведении? Рахиль, деточка, оставь в покое этого большого человека. У него сейчас случится горячка от твоего излишнего гостеприимства.

Он повернулся к вахмистру.

– Тимофей, сделайте милость. Помогите моей дочери пересчитать… серебряные ложечки. Или подержать стремянку. В общем, найдите уже, чем помочь нежной и ранимой девушке. Вижу по лицу вашего князя, что у нас с ним сейчас состоится какой‑то важный, но не сильно приятный для меня разговор. Чую, речь пойдет о тратах. А я, знаете, страсть как не люблю траты.

Тимоха тяжело вздохнул, посмотрел на меня несчастным взглядом. Этот взгляд весьма однозначно говорил: " Я пытался! Видите, он сам меня к своей дочери подталкивает!". Потом покорно поплелся за Рахиль к стеллажам.

Мы с Блауном зашли в кабинет. Соломон уселся в кресло, сцепил пальцы в замок.

– Выкладывайте, Павел Александрович. Давайте, режьте старого еврея без ножа. Когда люди появляются на моем пороге с такими решительными лицами, я сразу чую неприятные вопросы. Когда с таким решительным лицом появляетесь вы, у меня начинает болеть все и сразу.

– Верно, Соломон Маркович, – я сел напротив. – Производство почти готово. Оборудование собрано. Нам нужно сырье. Гаолян, патока и обязательно солод.

Блаун нахмурился.

– Зерно сейчас – золото, князь. Интенданты цены ломят такие, что волосы встают дыбом и кровь стынет в жилах. Если я начну скупать пшеницу вагонами, к вечеру у меня в лавке будет сидеть вся полиция Харбина с глупыми вопросами.

– Пшеница не нужна. Покупайте технический мусор. Отходы, фураж, гнилой гаолян. То, что списывают для лошадей. Подключите свои связи с Дин Сяном. Пусть оформит это как порченый груз для КВЖД. Заберем за копейки, но объем нужен промышленный.

Еврей задумчиво пожевал губами.

– Гнилой гаолян… Патока… Это можно устроить. Дин Сян любит серебро больше, чем свою жену. А как он любит золото я даже боюсь представлять. Хорошо, организую поставки, никто даже не почешется. Мусор и мусор. Но солод придется брать нормальный. На это потребуются живые деньги.

– Деньги есть, – ровно произнес я.

Затем открыл портфель, который притащил с собой, и выложил на стол слиток золота.

Соломон замер. Около минуты он тупо пялился на драгоценный металл, который тускло поблескивал в неярком освещении кабинета.

– Эм… Боюсь спросить… – Осторожно начал Соломон Маркович, – Но очень, знаете гложет любопытство. Ваша маменька… Сколько еще подарков она оставила вам на память? Не поймите превратно, ни в коем случае не осуждаю. Просто хотелось бы иметь понимание. И еще такой вопрос… Не появятся ли у наследства вашей маменьки еще какие‑нибудь претенденты?

Я криво усмехнулся, глядя на то, как жадно поблескивают глаза ростовщика. Матушка, наследство, претенденты… Соломон играет свою роль, я – свою. В этом городе вообще никто не говорит правду, опасное это дело.

– Видите ли, Соломон Маркович, – я откинулся на спинку кресла, придав лицу выражение светлой грусти. – Моя покойная родительница была женщиной редкой душевной широты и, что немаловажно, феноменальной прозорливости. Она всегда говорила: «Пашенька, времена нынче неспокойные, держи свои сбережения поближе к сердцу и подальше от чужих глаз». Так что претендентов нет. Все, кто мог бы заявить свои права на этот скромный памятный фонд, нынче находятся рядом с предками. Остался только я. Один на всём белом свете с этим тяжелым бременем памяти.

Блаун сокрушенно покачал головой, но взгляд его при этом оставался цепким. Он явно прикидывал, насколько тяжелым может быть бремя. Буквально. В килограммах.

– Ой, я вас умоляю, – вздохнул ростовщик. – Такая печальная история, шо хочется плакать. Ваша матушка, да будет земля ей пухом, была просто святой женщиной. Такую предусмотрительность даже у моих родственников в Одессе не всегда встретишь. А уж они, поверьте, бывают очень предусмотрительными.

Старый лис осторожно, кончиками пальцев, пододвинул слиток к себе ближе.

– И всё же, князь… Для моего спокойствия. Сколько ещё таких «памятных подарков» хранит ваша сиротская душа? Мы же партнёры. Мне нужно понимать масштаб… грядущего счастья.

Я сделал вид, что задумался. Побарабанил пальцами по столу, глядя в окно.

– Ну… честно говоря… – я замялся, делая вид, будто вспоминаю точную цифру. – Имеется ещё десяток подобных штук. Плюс‑минус одна. Матушка не любила нечетные числа.

Соломон замер. Его кадык нервно дернулся. Десять слитков. Плюс тот, что уже у Сяна. Это же… Это же целое состояние! На такие деньги можно не просто заводик открыть, а скупить половину Пристани вместе с рикшами и полицейской управой.

– Десять⁈ – шепотом переспросил Блаун. Его голос на мгновение потерял всю свою ироничность. – Павел Александрович, вы… вы понимаете, шо вы сейчас сказали? Ваша матушка, оказывается, была не просто предусмотрительной женщиной. Она была настоящим интендантом генерального штаба! Просто… я не понимаю тогда, зачем вам я в качестве партнера… Хотя, нет! Понимаю. Вам было бы сложно решать некоторые вопросы, да еще имея такое приданное за душой. Хорошо. Я вас понял.

Ростовщик судорожно вытер лоб платком. На его лице отразилась такая сложная гамма чувств, что я едва не рассмеялся. Жадность, страх, восторг и глубочайшее уважение к наследству рвали душу старого лиса на куски.

– Десять штук… Ой вей… И вы всё это время молчали? Вы ходили по моей лавке с таким лицом, будто у вас в кармане только пара медных грошей на калач!

– Деньги любят тишину, Соломон Маркович. Вы же сами меня этому учили, – я подался вперед, – К делу. Мне не улыбается каждый раз бегать по городу с портфелем золота. Это опасно для моего здоровья и вредно для вашей репутации. Каждый такой выход – лишний риск. Нужна наличность. Много наличности. Японские иены, доллары, фунты – всё, что имеет твердый курс.

Придвинул слиток еще ближе к Блауну.

– Возьмите эти десять штук в работу. Сразу все. Нам предстоят траты. Закупки, взятки, зарплаты. Сделайте так, чтобы это золото растворилось в ваших закромах, а в мои карманы легли деньги. Процент за помощь обсудим, но не вздумайте наглеть. Помните про нашу общую цель.

Соломон долго молчал, гипнотизируя золото.

– Десять слитков… – пробормотал он. – Ладно, князь. Ваша матушка была бы вами довольна. Такой оборот… Я найду нужных людей. Всё сделаем красиво. Но учтите, подобные обмены за один день не делаются. Будем выводить частями, через разных ювелиров и подставные конторы. Подготовьте наследство, позже сообщу когда и куда его надо привезти.

– Вот и договорились, – я поднялся. – Жду первую партию наличности конкретно за этот слиток завтра к вечеру. А теперь давайте еще раз пробежимся по списку закупок.

Минут через двадцать все наши дела были окончательно завершены и я вышел в торговый зал. Тимофей, заметив озадаченного Соломона, который топал вслед за мной, тут же отскочил от Рахиль, едва не сбив стойку с часами.

– Едем, Тимоха, – скомандовал я. – Дел невпроворот. Расслабляться сейчас точно некогда.

Вахмистр шустро метнулся к шинели, висевшей у входа, натянул ее и распахнул передо мной дверь. Дел и правда было просто до хрена. Особенно с чертовыми красными папками. Чую шкурой, там скрыто что‑то очень важное.