Красный код (СИ) - Вязовский Алексей - Страница 38

Ещё сутки, пока поезд тащился дальше на юг, — лежал в своём купе пластом, отгородившись от мира запертой дверью, отходя от той ночи. Дебафы висели гроздью, тянули силы, и я почти не вставал.

Чтобы хоть чем-то занять голову и не сойти с ума наедине с собой, я решил заняться делом. Мне ехать к военным, принимать взвод, о котором я не знал ровным счётом ничего. Пора было разобраться, во что я влезаю. Я собрался с силами и вызвал Тима.

«Справку. Сапёрно-маскировочные взводы РККА. Что это, зачем, чем занимаются, кому подчиняются».

«Запрос принят. Категория: военное дело, специальные подразделения. Стоимость — шесть трудодней».

«Плачу».

И Тим развернул передо мной то, от чего я, даже разбитый и обессиленный, присвистнул про себя.

'СПРАВКА. Сапёрно-маскировочные взводы РККА.

Под безобидным названием «сапёрно-маскировочный взвод» в 1933–1934 годах в Красной Армии созданы первые штатные подразделения армейского специального назначения — разведывательно-диверсионные. Прообраз того, что позже назовут спецназом.

Происхождение. Формировались согласно директиве по западным приграничным округам. Разворачивались вдоль всей западной границы — от Финского залива до Чёрного моря, а также на Дальнем Востоке. Численность — по сорок человек. Взвод придавался стрелковой дивизии, но по существу это не сапёры: название маскировочное, для прикрытия истинных задач.

Подчинение. Административно — при сапёрном батальоне дивизии. Фактически — в оперативном подчинении начальника разведки дивизии (разведывательного отдела штаба). То есть подразделение разведки, спрятанное в инженерных частях.

Задачи. В случае войны — действия в тылу противника: разведка, диверсии на коммуникациях, подрыв мостов, железных дорог, узлов связи, складов; создание и обеспечение партизанских баз; нарушение управления и снабжения врага. В мирное время — подготовка к этому: изучение приграничной территории противника, отработка скрытых переходов границы, минно-подрывное дело, маскировка, выживание, стрельба, рукопашный бой, топография, иногда языки сопредельной стороны.

Отбор жёсткий: физически крепкие, выносливые, психологически устойчивые, с чистой анкетой, преимущественно члены партии и комсомольцы. Командиры проходят специальную подготовку на закрытых курсах при разведуправлении.

Оснащение. Стрелковое оружие, взрывчатка, средства связи (в том числе радио), маскировочное снаряжение. Взвод — самостоятельная боевая единица, способная действовать автономно, малыми группами, в отрыве от основных войск.

Примечание. Направление считается перспективным и засекреченным. Существование таких подразделений не афишируется.

Дальнейшая судьба: расформированы в ходе репрессий 1937–1938 гг., значительная часть личного состава и командиров арестована'.

Я дочитал — и, несмотря на дебафы, на слабость, на муть в голове, почувствовал, как во мне шевельнулось что-то похожее на азарт. Вот, значит, во что я влезаю. Не пехотный взвод с трёхлинейками, а зародыш спецназа. Разведка, диверсии, взрывчатка, радио — радио! — переходы через границу, работа в тылу врага. Ковалёв ехал командовать без пяти минут диверсантами у самой румынской границы. Да тут одних квестов и ачивок отсыпят столько, что уровень у меня будет минимум «бог».

И последняя строчка, наполовину закрытая, кольнула холодком: «расформированы в ходе репрессий тридцать седьмого — тридцать восьмого, личный состав арестован». Я въезжал в подразделение, которому через два года объявят приговор. Придется надевать шинель человека, чью должность вскоре назовут изменнической.

Впрочем, до тридцать седьмого мне ещё дожить надо было. А пока — доехать, не спалиться и принять этот необычный взвод.

Я свернул справку, закрыл глаза и под мерный стук колёс, тащивших меня всё дальше на юг, всё дальше от того, кем я был, снова провалился в тяжёлую дрёму.

* * *

Проснулся я оттого, что в купе было светло и тепло, а поезд начал притормаживать. Впервые за эти сутки я почувствовал себя не выжатой тряпкой, а живым человеком — дебафы отпустили, отвисели своё, и тело, хоть и ослабшее от голода, снова слушалось. Я сел, глянул в статы: «Нервное истощение» и «Мертвецы за спиной» пропали, из неприятного осталась только «Печать Каина», но и ей срок капал к концу. Здоровье просело до дна, кишки подводило от голода, но голова была ясная. Уже хорошо.

Я отодвинул занавеску — и не узнал мира за окном.

Снега не было. Совсем. За те сутки, что я провалялся пластом, поезд утащил меня из зимы в весну — из подмосковных сугробов на украинский юг, где февраль был уже не февраль, а натуральная весна. За окном тянулась чёрная, оттаявшая, парящая на солнце земля, голые ещё сады, беленые мазанки под камышовыми крышами, лужи, отражающие блёклое, но настоящее весеннее небо. Где-то на путях орали грачи. Пахло — я приоткрыл форточку — сырой землёй, дымом, югом. Одесса. Или уже совсем близко.

А мне пора было окончательно становиться Ковалёвым.

Я активировал «Строевую выучку» — и в голове тихо, без ощущений почти, улеглось что-то новое: как положено носить форму, как заправляться, куда что цеплять, как держаться. Не знание даже, а навык, вбитый будто в мышцы. Спасибо, разрабы, хоть тут не дали опозориться на пуговицах. Я достал из чемодана Ковалёвскую форму и стал обряжаться — впервые в жизни в военное, да ещё чужое.

Гимнастёрка село как влитая — мы с покойным и правда были одной стати. Намотал портянки вполне профессионально, в одно слитное движение. Галифе, сапоги — крепкие, разношенные по чужой ноге, но терпимо. Ремень, портупея. Два кубаря в петлицах — командир взвода. Я запихнул своё старое, гражданское, в тот же чемодан, глянул в зеркало на двери.

Оттуда на меня смотрел командир. Молодой краском, ладный, подтянутый, — если бы не бледное, осунувшееся лицо и не эта дурацкая бородка. Ее надо было убирать, и немедленно. Ковалёв на приметах — «лицо славянского типа, особых примет нет», гладко бритый военный, а не заросший беглец. Борода меня прятала в Москве, а тут, в форме, она наоборот выдавала: командиры бород не носят. Первым делом — к цирюльнику.

По коридору прошел проводник, стуча по дверям ключом — Прибываем, сдаем бельишко!

Оставалась одна тонкость — выйти. Проводник видел настоящего Ковалёва, знал его в лицо; столкнись я с ним на перроне при свете дня — и всё, легенда рухнет на первом же шаге. Значит, придется опять хитрить.

Глава 26

Я дождался, пока поезд остановится окончательно и по вагону пойдёт суета высадки, надел шинель, взял чемодан, вышел в противоположный тамбур — не тот, где дежурил проводник, — и треугольным ключом отпер наружную дверь на нерабочую сторону, к путям. Спрыгнул на щебёнку между составами, притворил дверь за собой. Огляделся — никого, только пути, вагоны, вдалеке маневровый пыхтит. Я поправил буденовку и, стараясь держаться уверенно, как человек, которому положено тут ходить, зашагал вдоль состава к вокзалу.

Вышел я к нему сбоку, смешался с потоком прибывших — и снова, как когда-то в Москве, растворился в толпе, только теперь не бродягой, а командиром РККА, на которого встречные косились уважительно и уступали дорогу. Странное, непривычное ощущение — быть не дичью, а человеком при форме и власти.

Голод скрутил так, что перед глазами плыло. Первым делом — поесть, иначе свалюсь прямо тут, посреди вокзала, и никакая легенда не спасёт. Я нашёл вокзальный буфет — светлый, шумный, с мраморными столиками и стеклянной витриной, за которой лежало такое, от чего у меня, не евшего двое суток, свело челюсти. Я взял всего и сразу: горячий, исходящий паром борщ с пампушками, тарелку с котлетой и жареной картошкой, ломоть белого хлеба, стакан компота и, не удержавшись, пирожное — кремовое, роскошное, с пудрой.

За стойкой стояла молоденькая продавщица — круглолицая, с ямочками, в белом переднике, — и, пока пробивала мне всё это, поглядывала на меня с откровенным, весёлым интересом.