Осторожно, двери закрываются! - Пичугина Наталья - Страница 19

Глава 3. Завелась

— Сволочь твой Вовка, захухря ты несчастная, — выползает голос бабушки из подсознания, — едешь в метро с похмелья, и что-то он не догадался тебе даже такси вызвать.

— А в метро удобней и быстрей.

— И куда это ты торопишься в таком-то состоянии?

— Тихо, бабушка, следующая станция — «Замужество». Он меня вчера в свой семейный дом привёл.

— Вот радость-то какая. Привёл он её в свой дом, через пять лет отношений. На станцию «Замужество» тогда через пятьдесят приведёт. Если приведёт. Жди.

— Ну бабуль. Я же его люблю. И он несчастен в браке, он жену не любит.

— Не смеши. Все женатые гуляки рассказывают любовницам, что они в браке несчастны. Ммм, а когда это он тебе говорил, что жену не любит? Не припоминаю. Хотя даже если и говорил, за него не стыдно. Это его дело, что он там плетёт и как он себя ведёт. А про тебя… Ладно б ты только телефоны да ключи теряла. А вот то, что ты совесть потеряла, захухря, вот это плохо. Что ты потеряла в чужом доме? Напилась — веди себя прилично.

— Да это не я напилась, это он напился. И знаешь, ба, он, когда утром увидел меня у себя в спальне — испугался.

— Вот то-то и оно.

— И как-то как будто незаметно меня по-быстрому из дома выставил. Но мне-то всё заметно, я же его как облупленного знаю. Вот чего он боится?

— Да ничего он не боится. Вон принц Чарльз на Камилле женился, которую все ненавидели. Трон мог потерять. И плевать ему на трон — потому что любовь. А у вас какая там любовь? Гульба. Ну, может, ещё привык к тебе. Интересно ему молодую любовницу иметь.

— А зачем он мне квартиру купил? Я же не просила.

— Чтоб ты ему должна была. Ты ж совестливая у меня. А может, компенсация за молодость.

— А что с лифчиком делать?

— А ничего не делай. Поздно уже, захухря.

С кем я говорила? Со своей совестью. Совести-бабушке не стыдно рассказывать правду. Она поймёт. Пожурит, поругает, а поймёт. Что делать? Да пошло всё. И Вовка в том числе. Вместе со своей женой. Брошу его. В горле ком, который прорывает поток слёз. Мне жалко себя, потому что совесть-бабушка права — станции «Замужество» с Вовкой не будет. И станций «Счастливая семья», «Роддом», «Детский сад» и «Настоящая любовь», «Забота», «Стакан воды» тоже не будет. Потому что у Вовки в жизни эти станции есть с женой. Со мной ему не надо. Со мной у него станции «Похоть» и «Гулянки». А годы идут, и мне уже тридцать. Ни карьеры, ни семьи, ни детей, только Вовка и трёхкомнатная квартира в Сокольниках. А вдруг он меня бросит, вдруг я ему надоем, найдёт помоложе — в похмельную голову стрелой втыкается мысль. Вдруг, вдруг, водички попей, пройдёт. Но подлая стрела подло засела, и вытащить её не получается. Что я буду делать? Кому я нужна? Да всем нужна. Я красивая, умная, образованная, да, да, по образованию я художник-иллюстратор. С пятилетним стажем работы, между прочим. Кем? Да секретаршей у Вовки. Ха-ха-ха. Далеко я пойду с такой карьерой. Я так задумалась, что не обращаю внимания на двигающиеся потоки людей в сторону двери вагона. Вот чёрт, мне же выходить. Вскакиваю с места, бегу, расталкиваю разные людей, возмущённые, злые, понимающие пассажиры уступают мне дорогу, и я выскакиваю в двери в последний момент.

Глава 4. Забыла

Смотрю в стекло отъезжающего поезда, наполненное лицами, и среди лиц я вижу что? Свою красную сумочку. Её держит в руках симпатичный молодой мужчина, очень симпатичный молодой бородатый мужчина. Одет он, правда, в какую-то растянутую футболку с как будто грязным принтом, короче, как хипстер или как обсос, как сказала бы моя подруга Инна. А мне нравятся хипстеры и бородачи. Такие свободные анти-Вовки. Вовка всегда отглаженный, костюм, галстук, белая или голубая рубашечка, выбритый, даже когда пьяный или голый, гладкий до скучности. А тут полная противоположность и свобода. Хипстер делает мне какие-то знаки, показывая на сумочку, но я ничего не понимаю и тупо машу удаляющемуся поезду. Пропала сумка в руках хипстера. Ну и ладно, подарит мою сумчонку какой-нибудь девчонке. Хотя почему девчонке? Он, может быть, мой ровесник. С этими модными бородами не поймёшь, кому сколько лет.

Как-то на выставке в «Гараже» познакомилась с бородачом, взгляд умный, речи мудрые. И выставка серьёзная — «Прохожий» от Люси Маккензи и Беки Липскомб, не попса какая-то, а серьёзное вдумчивое мероприятие, подходила этому мужику как антураж. Если бы Люси была мужчиной, я бы подумала, что этот бородач и есть переосмысливатель странных, порой диких манекенов, представленных в зале. Короче, я думала, мужику не меньше сорока. А ему оказалось двадцать! В одном я не ошиблась: он один из художников выставки. И где он столько мудрости набрался, в бороде? Глупый каламбур. У искусства нет возраста.

Глава 5. Загул

Буквально в тот же вечер мы пошли с подругами в клуб. И Инка познакомилась с другим бородачом, с энергичным хохмачом.

— Ему лет двадцать пять, не больше, — поумничала я, наученная утренним выставочным опытом.

— Полтинник не хочешь?

— А что, прекрасный возраст. Вовке полтинник, горяч, свеж и бодр, как утренняя роза.

— Ну с розой ты, подруга, перебрала. Вовка, конечно, в прекрасной форме, но он не двадцатилетний мальчик. Кстати, ты слышала, говорят, женщине столько лет, сколько её мужу.

— В смысле? Мне что, полтинник? — я наигранно возмущаюсь.

— Ну, начнём с того, что Вовка тебе не муж.

Подколола, сучка, не удержалась.

— За это десять лет скидки? Хочешь сказать, что мне минимум сорок из-за того, что моему любовнику пятьдесят?

— Это не я придумала. Так говорят.

— Говорят, что в Москве кур доят.

— Ну не дуйся, детка, ты же знаешь, что я не люблю Вовку. Ты достойна лучшего. Лучшего мужика, лучшей работы, лучшего отношения, в конце концов.

Я задумываюсь и в задумчивости луплю мартини, закусывая оливкой. Алкоголь поступает в кровь, и трезвая печаль сменяется безудержной пьяной радостью.

— Я так тебя люблю, Инка. К чёрту безвозрастных бородачей, к чёрту Вовку. Гуляем!

Глава 6. Замечталась

Я плетусь домой, растерзанная своими мыслями и потерей любимой сумочки. Парень с рыжей бородой и весёлыми глазами сейчас пойдёт домой к своей невесте или жене, почему-то я уверена, что у этого парня есть именно невеста или жена, и по-другому у него не может быть. У него такой взгляд. Порядочного человека, что ли. У таких парней не бывает любовниц и двусмысленных ситуаций. Хотя… Может, у него нет никого, может быть, он в поиске. Может? Конечно, может. Тогда он подарит мою хорошенькую сумочку сестре или маме. От этой мысли губы непроизвольно растягиваются в улыбке. Я тереблю свои волосы, думая о нём. А это значит, что парень мне понравился. Как хорошо, что мне может кто-то нравиться. А вдруг я ему тоже понравилась? И он будет меня искать, чтобы как будто отдать мне сумочку, а на самом деле у него любовь с первого взгляда. Может он специально прихватил мою сумочку, чтобы познакомиться? Что там было, в этой сумке? Помада, зеркало, блокнот для набросков, карандаш. Нет, ничего совершенно, чтоб можно было бы найти меня. Ничего. Жалко. Такая красивая история могла получиться. А получилась глупая потеря сумки. Как всегда. Хорошо хоть ключи с телефоном в кармане. Открываю дверь в свою белую квартиру. Иду в ванную. Смотрю на себя в зеркало. Ага, понравилась я ему. Пять раз. На голове чёрт знает что, невнятная, наспех собранная дулька, опухшее от бессонной ночи и глупых слёз лицо. Красавица, влюбляйся не хочу. Особенно с первого взгляда. Спать хочу. Телефон раздражается звонком. Владимир Викторович звонить изволят. А хоть обзвонитесь. Сегодня я занята, у меня любовь с бородатым хипстером из метро. Спать!

Глава 7. Зачем?

Сегодня Маша приезжает. Зачем я вчера так напился? Уберите солнце, бесит. Владимир Викторович сглотнул слюну, шершавый язык с трудом отправил вязкую жидкость в глотку. Во рту кошки насрали. Он усмехнулся этому выражению, возникшему откуда-то издавна и из далёкой прошлой жизни. И Лизку зачем-то сюда притащил. Надо завязывать и с алкоголем, и с Лизкой. Белые простыни смяты, в пятнах. В комнате стойкий запах перегара. Вытащил себя из кровати, сделал пять приседаний. Отпускает. Сделал ещё десять. Кровь задвигалась по организму. Стало легче. Теперь в ванную, под контрастный душ. Раз — горячая. Открыл рот, заглотнул горячей воды. Гадость и наслаждение. Гадость, что из крана, гадость, что горячая, но как же вкусно залить жидкость в обезвоженный алкоголем организм. Переключил на ледяную. Уф, тело встряхнулось, мозг заработал, глаза открылись. Хорошо. Выпить бы ледяной. Нельзя, горло слабое. Болеть нельзя. Ещё восемь раз. Горячая-холодная-горячая-холодная. Три-четыре-пять-шесть-семь-восемь. Вышел свежий и бодрый. Отпустило. Прошёл в гардероб, уютное сооружение полок и шкафов, в котором аккуратными ровными рядами выложены, вывешены одежды — справа Машины, слева его. Зачем-то открыл шкаф жены — вот оно, что ему сейчас нужно — запах любимой женщины успокаивал чувство вины перед ней же. Выдернул из ровного ряда вешалок идеально выглаженную голубую рубашку. Маша любит голубой цвет, любит голубые рубашки. Когда-то, когда они ещё были студентами, она сказала, что мужчины в светло-голубом выглядят благородно. И он всегда надевал голубое, когда особенно хотел ей нравиться или когда был виноват. Хотел выглядеть благородным, хорошим в её глазах. Вернулся намытый, надушенный, в чистом белье и одежде в спальню. Оглядел её трезвым взглядом. Тьфу. Спальня, в которой живёт он, Владимир Викторович Б., руководитель серьёзной компании, супруг достойной женщины, которая положила жизнь к его ногам, сделала всё, чтоб он стал тем, кем стал, отец сына, который начинает звёздную дипломатическую карьеру, не может и не должна выглядеть так. Так выглядела и пахла спальня его отца и мачехи. Твою мать, а это что? Из-под подушки торчит что-то чёрное с золотом. Потянул. Из-под льняной ткани выполз укором в разврате и пьянстве Лизкин бюстгальтер. Красивый. Внизу зажужжал пылесос. Домашняя работница Нина заступила на смену. Быстро сдёрнул наволочку с подушки, воровато, суетливо не по-мужски засунул шедевр от Agent Provocateur в наволочку, запихал кое-как это добро за пазуху. Глянул на своё отражение в зеркало, поправил пиджак, прихлопнул сторону, в которой лежал завёрнутый в наволочку Лизкин лифчик, чтоб не торчало. Спустился вниз.