Осторожно, двери закрываются! - Пичугина Наталья - Страница 18

Мы переписывались, пока она совершала переезд и назначала встречу, и переписка с ее стороны всегда носила ровный характер. Поэтому, когда я вижу, как она подходит к нашей лавочке — привлекательная, модная, — я улыбаюсь ей, собираясь не только поблагодарить, но и поинтересоваться ее перелетом. Но девушка без улыбки удостоверяется, я ли это, передает мне конверт, кивает и уходит.

«Интересное явление, — думаю я, провожая ее взглядом. — Надо полагать, постреформенное».

— Бабу, — наконец слышу я Нюру и улавливаю ее озабоченный сарказм: — Es entrega ¿he?[5]

Мы с Нюрой живем в Новой Москве, но на той ветке, где нет метро — у нас электричка до «Киевской». Я люблю Подмосковье, это часть моего города — наша дача, дачи родственников и друзей, летняя дача моего детского сада, школьные походы по местам боевой славы и студенческие путешествия по историческим и архитектурным достопримечательностям.

Мне нравится, что на «Киевской» сразу попадаешь в центр. Это благодаря размаху торгово-развлекательного комплекса «Европейский». Когда его строили — с задержкой на несколько лет, — он был большой помехой в нашем маршруте. Но теперь, в своем мерцании огней, рекламы, музыки, толпы курящих и встречающихся снаружи людей, он одним своим видом поднимает тебе настроение, а ведь можно еще зайти внутрь, как минимум в супермаркет «Перекресток», или выполнить массу дел в других магазинчиках с приятностью для себя.

Нюра привычна к роскоши торговых центров, но «Европейский» впечатляет и ее:

— Babu, qué bola más grandiosa![6] — на последних слогах ее голос понижается до драматического хрипа.

Выбирая место для жилья в Новой Москве, я исподволь выбрала ближе к привычным маршрутам старого жилья на Можайке, поэтому «Киевская» мне — родной дом. «Дом книги» на Новом Арбате, учебный театр Щукинского училища — на Старом, Манеж — на «Библиотеке Ленина», Союз Писателей — на Большой Никитской, нужное посольство — на Мосфильмовской, Пушкинский музей — на «Кропоткинской», Центральный Дом Художника — на «Октябрьской»; все эти привычные и нужные мне маршруты с переездом остались в прежней доступности.

Мое поколение выросло среди названий метро и улиц советского периода, поэтому я безбожно путаюсь в центре Москвы среди возвращенных исторических названий: Полянка, Солянка, Ордынка, Якиманка, — хотя сами названия знаю с младых ногтей по классической русской литературе. Что говорить о названиях новых станций метро, строящегося с космической скоростью и к моему полному восторгу, — я их просто игнорирую, полагаясь на схему метрополитена и поиск в интернете.

Москва уже не город, а мегаполис. Это закономерно, но грустно. В мегаполисе нет того городского единства, когда можно пойти вечером в театр и вернуться домой хоть и поздно, но сегодня. Город и пригород для меня более органичны, потому что обозримы… Мне нравится тот пригород, который развивается не как часть Москвы, а как город-спутник и связан транспортом с Москвой. Как, например, Красногорск. В его современной городской централизованной структуре сохранилась прелесть заросшего зеленью Подмосковья: тишина малолюдной улочки, палисадник с вишневыми деревьями, дом, выстроенный пленными немцами, в окне… — и я теряю ощущение времени… — герань за тюлевой занавеской.

Когда наши родственники забирают Нюру в гости, я еду по делам, не беспокоясь о часе пик.

Толпа в метро бывает разной.

При приближении часа пик скорость движения пешеходов в метро нарастает. На полной скорости толпа спускается — и я с ней — по широкой лестнице перехода, и в какой-то момент я оступаюсь и начинаю падать…

…Но совершенно неожиданно меня подхватывает чья-то крепкая мужская рука, на ходу ставит меня на ноги, а ее владелец теряется впереди в толпе.

Я спасена, а спасителя и след простыл, я даже не успела его увидеть.

Его удивительная помощь на полном ходу, совершенная автоматически, возвращает меня к основам общежития моего народа, заложенным в детстве:

— Придерживай ветки, чтобы не хлестнули по лицу идущего сзади.

— Не съедай все, оставляй хоть небольшой кусочек для других.

— Нашел кошелек с деньгами, отнеси в стол находок.

И я снова чувствую толпу — своим народом: чувство, забытое мной в современном обществе за последние тридцать лет.

— Аккуратно, держись за поручни, — уже в вагоне слышу я рядом мягкий женский голос, обращенный к ребенку…

…И вижу, как берусь за ближний ко мне вертикальный блестящий, в котором отражаюсь, как смешной карлик.

Наташа Штайн. «Следующая станция»

Глава 1. Захухря

«Осторожно, двери закрываются, следующая станция — «Сокольники». Уважаемые пассажиры, при выходе из поезда не забывайте свои вещи».

Вот люблю я этот сексуальный баритон, напоминающий мне не забывать свои вещи. Хотя бы в метро я ничего не забываю, и всё благодаря этому мужику с эротичным голосом. Я вечно всё везде теряю, то ключи в квартире, то лифчик у женатого любовника, то очки на работе, то телефон в кафе. Забывать очки — это вообще верх тупости, потому что я без них ничего не вижу. Моя рассеянность мне мстит — я здороваюсь с деревьями у подъезда, принимая их в мутном тумане за соседей. Бабушка называла меня «захухря», а это совершенно несправедливо. Потому что захухрями в старинные времена называли рассеянных нерях. А я рассеянная аккуратистка. И вообще, может, у меня миссия такая — всё забывать? Может, мои многочисленные очки, кошельки и телефоны кого-то счастливым сделали? А может, я делаю счастливыми тех людей, которые возвращают мне мои вещи? Наученная горьким опытом, я наклеиваю на обратную сторону телефона контакт мамы для связи в случае потери. Возвращают не всегда, но когда возвращают, люди кажутся ужасно счастливыми. Дело совсем не в вознаграждении, обычно его у меня почему-то не берут. Хотелось бы думать, конечно, что из-за моей неземной красоты, но, скорее всего, из жалости. Телефончик у меня самый что ни на есть скромненький. Смею утверждать, что люди обожают делать добрые дела — возвращать потерянные вещи, спасать ближнего и видеть радость на лице спасённого от причинённого добра.

Что делать с потерянным лифчиком? Может, это сознательная потеря, то бишь подсознательная?

Вот бы было хорошо, если бы такой баритон-напоминалка, как в метро, сопровождал меня в нужный момент.

«Уважаемая Елизавета, следующая станция — «Замужество», при выходе из порочных объятий не забывайте лифчики у женатых любовников».

А ещё лучше, если бы у меня был муж с таким вот добрым и заботливым голосом, который бы помогал мне ничего не забывать.

«Милая, мы занимались любовью на твоём офисном столе, ты ничего не забыла? Ключи, телефон, деньги, хорошее настроение, лифчик?»

Мечтательница. Таких мужиков не бывает. В моей жизни не бывает. У других бывает, а у меня нет.

Глава 2. Зато

Зато у меня есть Вова, и Вова он только для меня. А для других большой начальник, Владимир Викторович, с придыханием и опущенным долу взглядом. Ну ладно, вру. Вова он не только для меня. Он Вова ещё для жены. Но он её не любит. Просто там дети, статус, связи, деньги, и есть риски всё это потерять из-за развода. Вова, короче, не способен на подвиг ради любви, а также на напоминалки глубоким баритоном. Потому что голос у него высокий и скрипучий. Всё остальное — тело, глаза, душа — красивое, а вот голос подкачал.

Хотя, может, способен? Притащил же он меня вчера к себе домой? Ну и что, что мы были пьяными в хлам. Ну и что, что жена в отпуске за пять тысяч километров от дома. Вчера состоялось событие. Я ждала его пять лет. Он показал мне, как живёт. Хорошо живёт. Как нормальный успешный человек. В десятикомнатном особняке. Только ремонт там ужасный. Дорогая безвкусица. Я тоже, может быть, в особняке на лоне природы не прочь жить с любимым мужчиной. Жалко, что никто не спрашивает, чего я хочу. В холле дома целая стена в его фотографиях. В основном с женой. Которую он не любит, как мне кажется. Потому что мне кажется, что он любит меня. Хотя по фоткам и не скажешь, что не любит. Очень даже счастливая пара как будто. Можно ли так изображать, не любя? Мой Вовка талантище, он может.