Вечный эскорт - Кругосветов Саша - Страница 63

А жизнь продолжалась. Ана была в Майами, он — в Петербурге. Они созванивались, переписывались. Он знал многое из того, что происходило с ней. Многое, но не все. Она отвечала все реже и короче. Он тоже стал писать и звонить реже. Ее паровозик, видно, покатил куда-то по новым рельсам. Вот только куда покатил? Достойные ли подобрались в ее вагоне попутчики? Может, это к лучшему. Возможно, она отыскала свою дорогу.

Дай Бог!

Однажды Ана не ответила, предоставив право объяснения механическому голосу: «The phone number is switched off or out of the coverage… please call back later». Она так и не перезвонила. Электронные письма на ее адрес проваливались в пустоту. Никто из знакомых не знал, что с Аной и где она. «Надеюсь, у нее все в порядке, — думал Герман. — Жизнь берет свое. Все сущее разумно. Осталась моя любовь к ней. Мои лучшие воспоминания. Насколько я понимаю, ей со мной тоже было хорошо».

Прошел год. «Время разбрасывать камни и время собирать камни…» Герман продолжал работать над романом о Викторин Мёран. Ему казалось, что у натурщицы Эдуарда Мане много общего с его беглянкой. Ана все еще присутствовала в жизни Германа, как воспоминание о взлете его души. Как бы ему хотелось хоть на минуту заглянуть в ее сегодняшнюю жизнь! Пустые мечты, жалкая маниловщина. Образ Аны тускнел, удалялся и размывался. Но ведь Герман не один. С ним его Лера.

Пару раз в году они ездили в Германию, навещали Андрея. Парень вырос, возмужал, нашел неплохую работу: похоже, его ценят. Герман чувствовал гордость: как-никак они с Лерой немало сделали, чтобы Андрей вырос именно таким. Ему казалось, что наступила разумная, спокойная жизнь.

«На свете счастья нет, но есть покой и воля». «Прошла любовь, явилась муза и прояснила темный ум». «Я променял порочный двор Цирцей, роскошные пиры, забавы, заблужденья…» Вот уж действительно, порочный двор Цирцей!

Герману казалось тогда, что закончилась его эпоха бури и натиска, что жизнь сложилась, устоялась и, как сказал Александр Сергеевич, «блажен, кто смолоду был молод, блажен кто вовремя созрел, кто постепенно ЖИЗНИ ХОЛОД с летами вытерпеть умел».

Но, похоже, все только начиналось. Это были совсем умеренные холода, можно сказать, легкие заморозки. Он тогда не знал еще настоящих морозов.

Герман сладко потянулся в удобном, трансформируемом в спальное место кресле трансатлантического лайнера. Он летел тем же рейсом, что и Ана когда-то, летел из Москвы, повторял ее путь.

Лететь предстояло почти тринадцать часов. Самый долгий перелет в его жизни. Возможно, и самый важный. Лера живет и лечится в Германии. Герман ездит к ней, но на самом деле он совсем одинок. В отношениях с Аной давно уже поставлена точка. Сам же и поставил. А что сейчас? Есть ли шанс превратить точку в многоточие?

Об этом можно подумать во время полета. На оранжевых аэрофлотовских креслах — синие подушки с символикой будущей Олимпиады в Сочи и упоминанием того, что «Аэрофлот» — general partner этого мероприятия.

Почему-то Герману вспомнился Высоцкий: «Считайте меня полным идиотом, но я б и там летал „Аэрофлотом“!»

Впрочем, Airbus A330 — самолет хороший. При регистрации Герман попросил место у окна, чтобы рядом с ним был только один сосед, надеясь, что тот окажется не слишком разговорчивым. Повезло — немец средних лет сразу открыл ноутбук и уткнулся в экран, изучая какие-то таблицы с цифрами. Вероятно, дебет-кредит. Очень по-немецки, ни минуты не должно быть потеряно для бизнеса. Наверное, правду говорят, что на рейсах из Москвы в США иностранцев едва ли не больше, чем россиян: фразы на чужих языках раздавались в разных концах салона.

Во время взлета Герман услышал позади тоненький возглас: «Мама, ушкам больно». Женский голос ответил:

— Потерпи, Анечка! Сейчас немного ушки заложило, наберем высоту — все пройдет.

Анечка — надо же, почти Ана! Герман обернулся. Места позади него занимали женщина лет тридцати — обычная йеху — и девочка на вид трех лет. Он заметил особенное выражение на лице ребенка — выражение собственного достоинства, не совсем похожее на то, что бывает у просто избалованных детей. Возможно, она вырастет очаровательной шкуркой, не исключено, что и ундиной.

Мать девочки, заметив пристальный взгляд Германа, сказала:

— Вы не волнуйтесь. Она не плакса. Летит в первый раз. Сейчас успокоится и больше не будет вас беспокоить.

— Да не переживайте, мне просто стало интересно, что за симпатичная малышка капризничает позади меня.

Герман отвернулся, стараясь поудобнее устроиться в кресле. В голове пронеслось: «Зачем надо было говорить эти пошлые фразы? У меня не было своих детей. Мог быть ребенок от Ирочки Котек. Но я не решился. Наверное, ребенок мог быть и с Лерой… Мог быть, если б хотел по-настоящему. Но мне это было не нужно…

А с Аной? Жестокий вопрос. Что на него ответить? Возможно. Но теперь — как получилось, так получилось».

Самолет набрал высоту. Стюардессы разносили соки и минералку. Герман заглянул в меню. Еда в полете помогает убить время. На первый перекус можно взять курицу с жюльеном из сладкого перца или тушеную баранину, во второй — тушеную говядину с булгуром или курицу «Буна мург» с гречкой и брокколи. А сейчас можно вина попросить. Ана, лети она с ним, точно не отказалась бы.

Она знает толк в винах, любит коктейли… Он вспомнил о черном сомелье. «Сгинь, сатана! — Герману удалось отогнать от себя неприятные подозрения, вызванные рассказом Алика Цукермана. — Мелихов ведь ничего такого не подтвердил». Но еще сильнее нахлынули мысли об Ане.

Разыщет ли он ее? Захочет ли Ана встретиться с ним? Вообще, как у нее все сложилось? Он будет только рад, если окажется, что она в порядке. А если не очень, если так себе, so so? Зачем он вообще летит? В одну и ту же реку…

Спать не хотелось. Может, поискать фильм в видеотерминале? Хотя нет… Герман достал ноутбук и начал работать.

Ему нравилась главная героиня Викторин Мёран, она вызывала симпатию своей двойственностью, своей независимостью и смелостью. Своеобразным миксом открытости, искренности с известной долей цинизма и беспринципности она напоминала ему Ану: та же неотразимая женственность, через которую временами просвечивают признаки ранимости нежной души.

Как такое может совмещаться в одном человеке? «Когда племя людей повзрослеет, мы поймем, возможно, что homo sapiens — это сингулярность, точка разрыва, в которой плюс бесконечность превращается в минус бесконечность, — думал Герман. — Вблизи этой точки происходит удивительное сближение несовместимого. Любовь превращается в ненависть, правда — в ложь, милосердие и гуманизм — в жестокость, видимое спокойствие оказывается вспыльчивостью, вера — безверием, нежность — грубостью, то или иное свойство характера человека внезапно становится своей противоположностью. И поэтому, наверное, мы никогда не узнаем до конца, что представляет собой человек».

Викторин не допускала мысли о том, что может влюбиться в Мане. Это разрушило бы ее представление о мире и о своем месте в нем. Она должна оставаться твердой и непреклонной. И тогда у нее все получится. Уже получается. Простая девушка из провинции достигла вершин социальной лестницы. Нельзя же рисковать всем этим ради сантиментов, ради так называемых чувств. Нет и не может быть никаких чувств, любовь — сладкая сказка для простаков. Есть луидоры и франки… В них заключена вся энергия грешного мира, в котором все покупается и продается, в том числе нежность, дружба, любовь, объятия, близость, мечты и звезды на небе. Она не хотела признаться даже самой себе, что Эдуард для нее значит больше, чем художник и работодатель. Ее удерживал безотчетный страх, страх повторения ошибок других женщин, страх подняться до недостижимых звезд, а потом рухнуть на землю… Нет, только не это, никакой любви нет и никогда не было!

Возможно, и Ана не допускала, чтобы в ней проснулась любовь? Боялась разочарования, боялась падения с небесных вершин. Наверное, это было у нее не выражением силы, а всего лишь слабостью и формой самозащиты. Герман постепенно погружался в сон.