Двадцать два несчастья. Том 12 (СИ) - Сугралинов Данияр - Страница 2

— Например? — сказал я и хохотнул. — Лоботомию, что ли?

— Ну, зачем же сразу лоботомию? — с упреком посмотрел на меня бывший анестезиолог. — Можно же попробовать небольшие разряды электричества. Совсем небольшие. Примерно, как на физиотерапии. Ставят же людям электрофорез и все остальное. Просто чуть-чуть больше разряд дать — и они, может, придут в себя. Это раз. Во-вторых, можно попробовать холодную воду. Вдруг влияние отрицательных температур поспособствует приведению в норму? А еще можно попробовать какие-нибудь аналептики или ноотропы…

— Нет-нет, — замахал руками я. — Только не это. Кто его знает, как Vasorelaxin-X влияет на активность головного мозга. Они и так сидят в прострации. Только Федька пришел в себя и сказал «афахй» и «уышыза».

— Да вы что? — удивился Самарцев и хмыкнул, потирая от возбуждения руки. — Ну, это, конечно, уже хорошо. Очень даже хорошо! А давайте сейчас к ним вернемся, я хочу на него посмотреть. Потому что «афахй», точнее, правильно сказать «авай», — это на марийском языке «мама». А то, что вы услышали, как «уышыза», — это «полшыза», и значит, он просит помощи. То есть, получается, разум к нему начал возвращаться.

— Вот оно как…

— Пошли, — повторил Самарцев, и мы вместе поспешили обратно в «запретную комнату», прихватив с собой Чемышеву.

Федя так и продолжал сидеть и раскачиваться, тупо пялясь в одну точку.

— Он так все время сидит, — тихо пояснила Самарцеву Александра Ивановна. — До того, как сказал те слова, и после.

— Йолташ! — вдруг сказал Самарцев, четко проговаривая каждую букву.

Сначала ничего не происходило, а потом Федор перестал раскачиваться и замер.

— Салам лийже, йолташ, — упрямо повторил Самарцев. — Йолташ!

И в этот момент Федор повернул к нам голову и сказал вполне членораздельно:

— Мо лиеш? Мый кушто улам? Йӱмынем!

— Он просит пить, — перевел Самарцев. — Александра Ивановна, вы бы не могли принести воды?

— Сейчас! — кивнула обрадованная Сашуля и умчалась за водой.

— Федя, ты как? — взволнованно спросил я, и пациент посмотрел на меня вполне осмысленным взглядом.

— Да чей-та морозит меня, — пожаловался он на чистом русском.

— Отходняк? — догадался Самарцев и предложил: — У меня с собой всегда фляжечка с коньяком есть. Будешь?

— Угум! — радостно осклабился Федор и весь подобрался. У него даже руки затряслись в предвкушении этого прекрасного напитка.

Я хотел было остановить коллегу, но потом подумал: Федя и так пьет по-черному, от одного глотка уж точно хуже не будет.

Самарцев, нимало не брезгуя, протянул ему свою миниатюрную серебряную фляжку с филигранной чеканкой — из тех, с какими некоторые эксцентричные дамы любят ходить в театры. Федор доверчиво потянулся к ней, словно младенец к материнской груди, схватил и поднес к губам. И вдруг с отвращением отбросил. Его всего трясло и скручивало рвотными спазмами.

— Отвернуло, — заметил Самарцев и восхищенно покачал головой.

— Интересно, его вообще от всего отвернуло или только от спиртного? — задумчиво пробормотал я.

— Вот вода! — Дверь открылась, и в комнату вошла Сашуля с большой кружкой, наполненной практически доверху.

— Вот сейчас и проверим, — усмехнулся Самарцев и протянул кружку Федору.

Мы с Александрой Ивановной стали наблюдать за реакцией «подопытного кролика».

Федор как ни в чем не бывало принялся пить. Пил он долго, громкими глотками, с превеликой жадностью.

— Ну хватит, Федька, лопнешь же, — добродушно сказал ему Самарцев и отобрал полупустую кружку.

— А где здесь туалет? — вполне внятно спросил Федор и даже слегка покраснел, искоса взглянув на единственную среди нас даму.

— Пойдем, отведу, — предложил Самарцев.

— Пойти с вами? — спросил я. — А то мало ли…

— Да ну, сколько того Федора, — насмешливо хмыкнул Самарцев, — сам справлюсь. А вы покамест растормошите остальных. Кажется, действие препарата потихоньку прекращается. И попробуйте сначала дать им спиртное, а уже потом напоите водой.

— Да там коньяка почти не осталось, — сказала Александра Ивановна, подбирая фляжечку.

— Зато запах есть, — нравоучительно ответил Самарцев. — Главное — понять, отвратило их всех или нет. Если да, то потом на этом такие деньжищи делать можно, что ого-го.

— Прежде всего — спасать людей! — строго поправила его Александра Ивановна. — И семьи.

— Да один черт! — отмахнулся Самарцев, подхватил снулого Федора под руку и потащил его прочь из комнаты.

А мы остались наблюдать за Коляном и Ерофеем.

— Интересно получается… — пробормотал я. — Почему Федор сразу пришел в себя, даже разговаривает нормально, а эти так и сидят, словно зомби?

— Стаж, — загадочно ответила Сашуля.

— Что «стаж»? — не понял я.

— Ерофей и Николай регулярно пьют уже лет по двадцать, а Федор всего-то года два от силы.

— Занятно, — протянул я. — В таком случае, вполне вероятно, в себя эти товарищи придут лишь после новогодних праздников. Да и то не факт.

— Это надо обязательно записать в журнал, — возбужденно сказала Сашуля.

Пока мы осматривали «пациентов», проверяя реакцию зрачков на свет и считая пульс, вернулся Самарцев и привел Федора. Взгляд у того снова остекленел, и передвигался он на негнущихся ногах.

— Ну, как он? — спросил я для проформы, хотя и так все было понятно.

— Все свои дела сделал и снова стал овощем, — с сожалением сказал Самарцев и аккуратно пристроил Федьку на пол, рядом с остальными.

Те никаких признаков разумной жизни так и не подавали.

Мы закончили с ними и вернулись к флигелю, по дороге обсуждая, как выстроить наблюдение за «клиентами» и что стоит вносить в журнал, а что нет.

— Ой, смотрите! — воскликнула Александра Ивановна, указывая вперед, и мы остановились.

А посмотреть было на что: у флигеля, около крылечка, стояли Чепайкин с бородатой козой Афродитой и дружно кручинились.

— Арсений Лукич! — удивился я. — А вы здесь какими судьбами?

— Так мы это… — запинаясь, начал было Чепайкин, но как-то быстро сдулся и умолк, зачем-то укоризненно взглянув на Афродиту.

— Мэ! — флегматично ответила та и тяжко вздохнула, совсем как Чепайкин.

На улице было холодно, козе явно хотелось в теплую сарайку, а тут ее заставляли стоять на морозе.

— Почто животное мучаешь, Арсений? — сурово спросил Самарцев.

— Так я это… — снова замялся тот и так дернул козу за поводок, что она опять заблеяла.

— Что происходит? — начал выходить из себя Самарцев.

— Пришел мириться, а тетя Нина не пускает? — предположил я.

Чепайкин мучительно покраснел, снова тяжко вздохнул и умоляюще посмотрел на меня.

— Что она говорит? — сочувственно спросила Сашуля.

— А, — махнул рукой Чепайкин и пригорюнился.

— Да говори ты! — возмутился Самарцев.

— Ой, я сейчас лучше сама все расспрошу, — сказала любопытная Александра Ивановна и резво юркнула во флигель.

Буквально через минуту оттуда выскочила тетя Нина, вся красная и сердитая, и свирепо уставилась на Чепайкина:

— Что, мало того, что бросил меня, так ты еще и перед людьми решил опозорить? — заверещала она, уперев руки в бока. — Всем тут жалуешься, несчастным прикидываешься, а как бросал меня прямо у свадебного алтаря, совесть небось не мучила?

— Да я чего… Ну Нинка… — закрутился Чепайкин, но тетя Нина распалялась все больше и больше:

— А я же тебе так верила! А я же, можно сказать, свою руку и сердце тебе отдала! Обе руки! А ты, гад, вот так вот! Еще и пришел, куражишься тут!

Противостояние грозило затянуться надолго, поэтому я выразительно кашлянул и примирительно сказал:

— Тетя Нина, я, конечно, все понимаю. Арсений Лукич маленько накосячил, есть такое. Но хотя бы выслушать его можно?

— Да буду я еще время тратить, слушать тут всяких! — гневно фыркнула тетя Нина и гордо задрала нос, но чувствовалось, что переиграть она боится.

— Тетя Нина, я, конечно, с вами даже где-то солидарен, — продолжил уговаривать брошенную невесту я. — Вы рано или поздно разберетесь, но вот Афродита-то в чем виновата? Холодно же животному.