Волк и корона крови (ЛП) - Мэй Элизабет - Страница 4

Дверца захлопывается, приглушая хаос снаружи. Я смотрю в окно на то, как стража пытается утихомирить толпу и расчистить дорогу. Некоторые всё еще продолжают кричать.

— Всегда одно удовольствие сопровождать тебя в храмовый день, — Теодора устраивается напротив и поправляет юбки. — Никогда не знаю заранее, увижу потасовку или парад в твою честь.

Я сверлю ее взглядом.

— Обхохочешься.

Знаменитая кожа Девалиантов — единственное, что выдает в нас с сестрой родство. Отец однажды сказал, что Теодора унаследовала внешность матери, которая умерла, рожая меня, а мне достались черты покойной бабушки. Мои волосы почти белые, ее — полыхают насыщенным рыжим цветом, рассыпаясь по плечам свободными локонами. У нее изящный стан, — точеная фигура, напоминающая стать танцовщицы. Я более миниатюрна. Газеты Хеллевига часто отмечают, что мы одинаково красивы, но лицо Теодоры сурово и кажется надменным. Отстраненным. Холодным.

Люди называют ее ледяной принцессой, когда хотят проявить любезность. И холодной стервой — когда нет.

— Может, поспорим, когда тебе воздвигнут святилище? — спрашивает Тео. — Ставлю десять аурелиев, что к следующей неделе. Двадцать — что кто-нибудь попытается срезать прядь твоих волос на святую реликвию.

— Люди буквально кричат о божественном гневе, а ты шутишь?

— А что еще делать? Дядя в последнее время слишком занят, утопая в вине и женщинах, чтобы слушать о толпах у ворот. На прошлой неделе он рухнул лицом в суп прежде, чем я успела закончить фразу.

Откидываюсь на сиденье со вздохом. Когда император уходит в такой запой, ничем хорошим это не кончается. В прошлый раз он исчез на полгода, запрыгнув в семейный поезд и трахая всё, что движется, по пути через империю, пока Тео удерживала столицу от развала.

Не то чтобы я сильно винила Идриса, честно говоря. Заманчиво броситься в любой порок, когда твоя жизнь вращается вокруг запланированного ритуального жертвоприношения. Такую цену заплатил Дом Девалиант, заключив мир с богами триста лет назад. Тем временем все прочие граждане отделываются малой кровью — буквально один укол пальца и единственная капля для подношения.

Провожу пальцем по зарубкам, которые вырезала на внутренней стороне локтя, — пять надрезов, пять шагов к воскрешению.

Дыши. Чувствуй. Назови. Присутствуй. Существуй.

Напоминание о том, что существую и я больше, чем просто сосуд.

Снаружи гравий хрустит под колесами, когда карета поворачивает. Сайлас орет на кого-то в толпе, подошедшего слишком близко.

— Отвали на хрен, пока не снес тебе башку!

Я морщусь.

— Неужели дядя не мог найти телохранителя, который был бы менее… угрожающим? Вчера он довел до слез трех детей.

— Послушай, может, у этого мужчины мозги как ржавый капкан и очарование враждебной кирпичной стены, но он очень крупный и любит причинять боль тем, кто приближается к тебе, — Теодора постукивает пальцами по подлокотнику. — Что, учитывая текущие события, делает его полезнее, чем наше пропитанное вином подобие императора.

— Хорошо хоть дядя не едет с нами.

— О да, буду скучать по его лекциям о наших многочисленных недостатках, — она подражает голосу Идриса, слегка растягивая слова. — «Теодора, ты пустоголовая трата пространства. Тебя, наверное, роняли головой в младенчестве». Как будто он имеет право критиковать, когда его представление о лидерстве — орать на людей, пока лицо не покраснеет.

Смеясь, выглядываю в окно на проплывающие мимо улицы, каменные башни с огромными витражными окнами. Каждое стекло изображает какое-нибудь жертвоприношение Девалиантов в тошнотворных подробностях. В Хеллевиге шагу нельзя ступить, не наткнувшись на увековеченные подношения нашего рода. Они превратили наши смерти в украшения, страдания — в архитектуру.

А на холме в центре города, со шпилями, пронзающими низко висящие облака, возвышается храм, куда меня призвали для подношения. Священное здание Алексиоса — единственное строение, полностью возведенное из бледного мрамора. Вероятно, потому, что кровь лучше видна на белом, и Бог Бурь наслаждается зрелищем того, как мы истекаем кровью, где бы он ни находился в Сциллари16. Фасад состоит из множества витых шпилей, нависающих над ландшафтом, как острозаточенные зубы.

Ненавижу это проклятое место.

Рука Тео ложится мне на колено.

— Ты в порядке?

— В порядке. Спасибо, что поехала со мной. Ты не обязана была.

— Да ладно. Я бы ползла по битому стеклу, лишь бы сбежать из дворца. Сделала глупую ошибку — улыбнулась новому лакею, и теперь он считает, что нам суждена вечная любовь.

— Тот самый, что оставляет цветы у твоей двери?

— Цветы, стихи, а вчера — записка, в которой мои глаза сравниваются с «изумрудными омутами вечной тоски», — она содрогается. — Есть предел тому, сколько могу прятаться в библиотеке, иначе это становится жалким.

— А я-то думала, ты поехала ради моральной поддержки.

— Ну, и это тоже, — Тео откидывается назад. — Кстати о поддержке, поделюсь с тобой новым способом справляться, когда Оракулы17 всаживают этот нож.

— У меня есть выбор?

— Конечно, нет, — по лицу сестры расползается дьявольская усмешка. — Я просто представляю все те грязные вещи, которые заставлю Каса делать со мной, когда очнусь. Это действительно притупляет страх смерти — мысль о том, что не пройдет и часа, как буду скакать на члене своего стражника.

Я давлюсь воздухом.

— Тео!

— А что? Это практично. Стратегический подход, — она издает довольный вздох. — Я начинаю трахаться с ним еще до того, как карета покидает территорию храма. Ты не поверишь, как сильно он возбуждается, когда я вся еще в крови после церемонии. Вид моего возвращения к жизни по-настоящему его заводит.

Звук, который издаю, — нечто среднее между рвотным позывом и хныканьем.

— Стоп. Остановись сейчас же, — вскидываю обе руки. — Мне не нужны эти подробности. Не хочу это представлять. Эта картинка навечно выжжена у меня в мозгу. Что, во имя Вечного, с тобой не так?

— Столько всего. Тебе список по алфавиту или по степени моральной испорченности? У нас есть время до храма.

— Я бы предпочла броситься под поезд.

— Пожалуй, прибереги этот трюк до свадьбы. И помни, если тебе понадобится спланировать трагическую кончину своего нового мужа, я знаю тех, кто знает нужных людей.

Предпочитаю проигнорировать это и поглубже вжимаюсь в сиденье. Меньше всего хочется думать о завтрашней свадьбе с Маркусом фон Редингом. Видела его всего три раза, и, по-моему, он ни разу не потрудился взглянуть выше моей груди. Но, полагаю, это неважно. Брак — чистая сделка, чтобы я забеременела. Девалианты годны лишь для двух вещей — умирать и плодить новых Девалиантов, чтобы те умирали.

Карета резко поворачивает. Дорога перекрыта для всех, кроме нашей процессии, витрины лавок закрыты ставнями до окончания церемонии. Даже храм пуст, готовясь к нашему прибытию.

Мы останавливаемся у закругленного королевского входа, где статуя Алексиоса грозно взирает на нас. Скульптор уловил выразительные черты его лица, каждое перо крыльев. Он восседает на троне, одна рука держит меч, другая тянется вниз. Не разберу, должно ли это выглядеть как благословение или угроза, но, возможно, в этом и суть.

Ветер хлещет по щекам, когда мы поднимаемся по ступеням и распахиваем двери. Аромат ударяет в нос первым: тяжелый ладан едва перекрывает сильный металлический запах крови, за столетия пропитавшей священные камни.

Свечи в нишах освещают росписи на стенах. На одной Алексиос вершит суд, а человек пресмыкается у его ног. На другой он летит в битву с высоко поднятым мечом, раскинув красно-черные крылья.

А на следующей фреске — принцесса Девалиант, изменившая судьбу миров. Амальтея. Приносящая в жертву свою жизнь, чтобы удержать Покров, скрепить Соглашение и завершить войну, едва не погубившую оба мира.

В конце наоса18 возвышается алтарный камень — простая плита из белого мрамора с ржавыми пятнами. Три Оракула в темных одеяниях стоят у подножия, лица скрыты вуалями. Вижу их каждые четырнадцать дней во время церемонии, но мы не в приятельских отношениях. Трудно установить сердечную связь с женщинами, которые прижимали тебя к алтарю и вгоняли нож в грудь с детства. После такого не проникаешься нежностью.