Чужие степи - часть двенадцатая (СИ) - Ветров Клим - Страница 29

По плану следующим пунктом шло автохозяйство, обведенное на карте жирным кружком и пестревшее россыпью мелких пометок. Вроде и не далеко, да не доехали.

Когда проезжали мимо двух шестнадцатиэтажных башен — серых, с выбитыми окнами и чёрными подпалинами над проёмами, я машинально скользнул взглядом по фасаду и заметил движение. На третьем этаже, в тёмном прямоугольнике окна, мелькнул силуэт. Я всмотрелся. Ещё один — в соседнем окне, и ещё один ниже, за грудой какого-то хлама на балконе. И на другой стороне улицы, в такой же башне, угадывались фигуры за уцелевшими стёклами.

Засада.

— Направо! — рявкнул я, хватая дядю Сашу за плечо. — Жми!

Дядя Саша крутанул руль без раздумий. Автобус вильнул, накренился, буксанул шинами по асфальту — и тут же грохнуло.

Стреляли со всех сторон. Пули застучали по бортам, по стальным листам, высекая искры и оставляя вмятины. Кто-то в салоне вскрикнул, потом выматерился. Дядя Саша, пригнувшись, давил на газ, но автобус уже получил свое — из-под капота запарило, я почувствовал как машина теряет ход.

Прятаться было негде — вокруг ни стен, ни забора, только бетонные обломки да перевёрнутый остов легковушки метрах в пятнадцати. Мы заняли круговую оборону: часть бойцов залегла за обломками, часть прикрылась бортами автобуса. Я вскинул автомат, ловя в прицел вспышки в окнах высоток. Дал очередь, потом ещё и ещё.

Дядя Саша подполз ко мне, прижимаясь к борту, и на ходу перезаряжая автомат, прокричал сквозь грохот:

— Заколебали, идиоты! Что им надо-то?

Я был с ним полностью согласен. Максы — а это опять были они, я уже разглядел знакомые кожаные куртки с шипами и нелепые шлемы в окнах, — относились к нашим перемещениям с каким-то болезненным неравнодушием. Такое ощущение, что они знали, куда мы поедем. Или просто ждали любого, кто сунется в этот район. Устроили гнездо в высотках и теперь палили по всему, что движется.

Дядя Саша перекатился ближе, втиснулся плечом в ту же бетонную глыбу, что и я.

— Будь на их месте нормальные бойцы, — проорал он, досылая патрон, — лежать бы нам воронкой кверху. А эти палят в белый свет как в копеечку, шум один.

Максы действительно стреляли много, часто и беспорядочно. Очереди уходили то в асфальт, то в верхние этажи собственных же зданий. Но профессионализм им заменяло количество. Я насчитал стволов пятьдесят, и это только те, кто был на первой линии, в окнах и на балконах. А сколько ещё сидело в глубине квартир и в подъездах — оставалось только гадать. Рано или поздно какая-нибудь шальная пуля найдёт цель. Или они просто задавят массой, если полезут вниз.

Поймав в прицел вспышку на пятом этаже, я плавно нажал спуск. Силуэт в окне дёрнулся и исчез. Потом еще один ушел так же, но на его месте тут же появился третий — будто они там не кончались.

Дядя Саша перекатился на спину, выщелкнул пустой магазин, загнал новый.

— Что делать будем? — прокричал он, перекрывая грохот.

Я пожал плечами. Решений у меня не было. Отойти невозможно — несмотря на всю их косорукость, отход простреливался насквозь, и пуля нашла бы любого, кто высунется из-за укрытия. Сидеть тут — не вариант. Рано или поздно они либо окружат, либо подтянут что-то посерьёзнее.

Автобус чадил, распространяя едкий запах горелого масла. Я скользнул по нему взглядом — пробитое колесо, пар из-под капота, рваные дыры в стальных листах. Даже поездить толком не успели. Оставалось одно — вести бой. Отстреливаться, пока они там не закончатся. Я снова вскинул автомат, поймал в прицел перебегающий силуэт, выстрелил. Мимо. В ответ ударили сразу из трёх окон, заставив вжаться в бетон.

И тут канонада стихла, и в этой тишине я услышал низкий, нарастающий гул. Он шёл откуда-то из-за высоток, тяжёлый, вибрирующий, заставляющий дрожать камешки под ногами. Я похолодел.

Из-за угла дальней шестнадцатиэтажки, раздавив ржавый остов легковушки, выполз танк. Настоящий. Широкая башня, угловатый корпус, пушка, которая медленно, словно принюхиваясь, поворачивалась в нашу сторону.

— Та-аанк! — заорал я, уже понимая, что ничего не успеем.

Дядя Саша рванулся в сторону, кто-то ещё успел отшатнуться. А потом из ствола вырвался короткий сноп пламени, и мир обрушился грохотом, жаром и темнотой.

Сознание возвращалось толчками. Сначала — глухой звон в ушах и вкус песка на зубах. Потом я понял, что жив, и темнота вокруг — не смерть, а поднятая взрывом пыль пополам с дымом от горящего автобуса. Я лежал на спине, придавленный чем-то мягким — кажется, чьей-то оторванной ногой. Сбросил её, не глядя.

Танк попал точно в автобус. Кузов вскрыло, как фольгу, салон горел, и по нему — я видел сквозь дым — расползалось жирное оранжевое пламя. Бойцы, что прятались за кормой, так и остались там.

Рядом надсадно закашлялся дядя Саша. Я обернулся — он сидел, привалившись спиной к бетонной глыбе, и мотал головой, пытаясь проморгаться. Лицо его было серым от пыли, из уха текла тонкая струйка крови.

— Живой?

Он не ответил, только кашлял.

Я скосил взгляд левее. Борисов лежал ничком, раскинув руки, рядом с ним — ещё двое. Один шевелился, пытался подтянуть под себя ногу. Все вроде дышали. Оглушены, контужены — но живы.

Дым стелился низко, заволакивая перекрёсток серой пеленой. Другого шанса не будет. Я вскочил, подхватил дядю Сашу под мышки, рывком поставил на ноги. Он еле перебирал ногами, но шёл — точнее, висел на мне, пока я тащил его прочь от горящего автобуса. Впереди, метрах в тридцати, темнела приземистая, кирпичная будка.

Дотащил, посадил у стены.

— Сиди. Я за остальными.

Он закашлялся, махнул рукой — иди, мол.

Я развернулся, выглянул наружу. И тут подул ветер.

Резкий порыв, каких не было весь день, рванул вдоль улицы — и сдул дымовую завесу, как театральный занавес. Картина открылась мгновенно, словно кто-то выкрутил резкость на гигантском объективе. Горящий автобус. Тела на асфальте. И танк.

Он как раз переваливал через груду обломков, утюжа гусеницами битый кирпич, и башня его снова поворачивалась — на этот раз в сторону трансформаторной будки, то есть в мою. Я замер.

А потом сверху, из серого неба, в башню что-то ударило. Что это было я не понял, внешне словно росчерк, и тут же грохот взрыва.

Танк дёрнулся, из всех щелей повалил густой белый дым, и он застыл.

Я смотрел, как из подъездов, из окон первого этажа, из проломов в стенах полезли Максы. Они не прятались, не перебегали — перли в полный рост, как немцы в сорок первом, уверенно и нагло. Пять, десять, двадцать — и только прибывали. Кожа, шипы, ржавые железки на груди, всё это колыхалось, гремело, блестело на солнце.

Тех, кто остался у автобуса, от смерти отделяли секунды. Я видел, как Борисов приподнялся на локте, вскинул автомат, дал короткую очередь. Один из Максов споткнулся, упал. Но остальные даже не замедлились.

И вдруг упал ещё один. Просто рухнул на асфальт, будто запнулся о собственную ногу. За ним — второй, третий. И так далее, цепной реакцией, словно кто-то косил их невидимой косой.

Звуков выстрелов не было. Совсем. Только топот ног, лязг железа и крики. Максы ещё не понимали, что их убивают, — продолжали переть вперёд, пока передние валились, а задние спотыкались об их тела. Когда дошло, половины уже не было — она лежала на асфальте.

Остальные замерли, закрутили головами. Кто-то выстрелил наугад, кто-то попятился. А потом я их увидел.

Одетые в чёрное мужчины двигались как тени. Ни одного лишнего движения, ни одного звука. Они словно исчезали в одном месте и появлялись в другом — трое, нет, четверо. Я пытался зацепиться за них взглядом, но они ускользали, растекались, сливались с руинами и снова возникали там, где их не ждали.

Максы наконец заметили их и открыли шквальный огонь. Загрохотало так, что заложило уши. Стреляли все, кто остался на ногах, — из автоматов, из обрезов, из пистолетов. Пули крошили кирпич, высекали искры, поднимали пыль. Но почему-то не попадали. Чёрные фигуры двигались сквозь этот свинцовый ливень, как сквозь дождь — спокойно, методично, сокращая дистанцию с каждой секундой. И с каждой секундой Максов становилось меньше.