Шеф с системой. Пятый вкус (СИ) - "Afael" - Страница 6

Я поднял кружку выше.

— За вас. За тех, кто бегает. За тех, кто кормит.

Пацаны подхватили кружки, застучали друг о друга, загалдели. Федька заорал «За Веверина!», кто-то подхватил, и пошла цепная реакция — «За Веверина! За Веверина!» — пока я не хлопнул ладонью по столу.

— За вас, я сказал, не за меня! Уши у вас не работают, что ли?

Заржали снова.

Когда немного улеглось, из-за дальнего стола подал голос Ванька — вихрастый курьер лет двенадцати.

— Александр, а правда, что в городе школу строить будут?

Я посмотрел на него.

— Где слышал?

— Да все говорят. На Торговой мужики обсуждали. Мол, Совет денег дал, будут учить буквам, цифрам, всякому такому.

— И что?

— А у нас будет? — встрял Федька с другого конца зала. — Ну, тут, в Слободке? Чтоб своя?

— Я вот считать умею, но криво, — продолжил он, и наглая ухмылка на его мордочке сменилась серьёзным выражением. — Деньги считаю, не обманут, а если побольше цифры — плыву. И буквы не все знаю. Мамка говорит, без грамоты далеко не уедешь.

— Мамка у тебя умная, — сказал я.

— А я вообще читать не умею, — подал голос мелкий, тот самый, который первым вцепился в брискет. — Ну, своё имя могу написать и «Веверин» на вывеске разбираю. А больше — нет.

— Я умею, — вставил Гришка со своего табурета. — Меня Александр научил. И считаю до тысячи.

— До тысячи — это ты загнул, — усомнился Федька.

— Восемьсот сорок семь, — сказал Гришка невозмутимо. — Восемьсот сорок восемь. Восемьсот сорок девять. Продолжать?

— Ладно-ладно, верю, — Федька поднял руки.

— Так чего, Александр? — Ванька не отставал. — Будет школа?

Я оглядел их. Толпа мелюзги и все ждут ответа. Вот засранцы.

— Вот же вы засранцы, — сказал я, и они заулыбались, потому что знали — если я так говорю, значит, они угадали. — В городе школу строят, это правда. Совет Господ деньги выделил. Но в Слободке пока нет.

— Пока, — повторил Федька, вцепившись в это слово.

— Пока, — подтвердил я. — Поговорю с дедом Иларионом. С купцами потолкую. Придумаем что-нибудь.

— Точно придумаете? — спросил мелкий.

— Когда я говорил и не делал? Ну? Кто вспомнит?

Тишина. Никто не вспомнил.

— Вот, — сказал я. — Будет вам школа. А сейчас хватит о делах, потому что у меня для вас кое-что есть и если кто-нибудь из вас после этого сможет встать из-за стола — я удивлюсь.

Я кивнул Варе.

Она распахнула дверь кухни, и Степан с Фролом вынесли торт.

Они несли его на широкой доске, бережно и медленно. Свет от свечей падал на него так, что казалось — в зал внесли кусок солнца.

Три высоких коржа, пропитанных нежнейшим ванильным кремом. Белоснежная шуба крема по бокам и сверху. Поверх этой белизны — тонкая золотая паутина из карамельных нитей, которые ловили свет свечей и мерцали, переливались, играли, как живое золото. А между карамельными нитями — россыпь ягод: крупная алая клюква, тёмная брусника, тонкие дольки янтарного сушёного яблока. Красное на белом, золотое сверху — как корона.

Торт пах ванилью, мёдом и домом. Этот запах расползся по залу раньше, чем торт доехал до стола, и зал замолчал.

Все детишки сидели с открытыми ртами и смотрели на эту штуку. Ванька забыл закрыть рот. Федька, которого, казалось, ничем на свете нельзя удивить, вцепился пальцами в край стола и смотрел на торт так, будто увидел чудо. Мелкий, который обычно хватал всё без разбора, сидел неподвижно и даже дышать, кажется, перестал.

— Это… — прошептал кто-то. — Это нам?

— Вам, — сказал я. — Каждому по куску. Никто не уйдёт без своего.

Гришка стоял рядом с тортом и светился от гордости. Он охранял этот торт с утра и сейчас, когда тридцать пар глаз смотрели на его торт — он чувствовал себя причастным к волшебству.

Я взял нож и начал резать.

Лезвие вошло в бисквит мягко, без сопротивления. Крем разошёлся белой волной. Карамельные нити хрустнули, как первый ледок на луже. Первый кусок лёг на деревянное блюдце.

Официанты понесли их по столам. Первый — мелкой с косичками, потому что она смотрела на торт так, что у меня самого что-то сжалось внутри.

Она взяла кусок обеими руками, откусила, и сделала такое лицо, что я невольно улыбнулся

Когда к торту приступили, случилось то, чего я не видел ни на одном банкете или закрытом ужине для бояр и купцов. Пацаны, которые полчаса назад ели мясо так, будто их неделю не кормили, — ели торт медленно. Откусывали маленькие кусочки и жевали с закрытыми глазами. Они смаковали каждый укус настоящего чуда для них.

Федька откусил, замер, открыл глаза и посмотрел на меня.

— Александр, — сказал он тихим и растерянным голосом. — Это самое вкусное, что я ел в жизни. Вообще самое вкусное. Я серьёзно.

— Я тоже серьёзно, — сказал я. — Ешь давай, пока Гришка твою порцию не утащил.

— Я при исполнении, — строго сказал Гриша, дожёвывая свой кусок. — Мне таскать некогда.

Их глаза становились ярче. Улыбки — мягче. Даже движения замедлились, стали плавнее, спокойнее, будто внутри у каждого из них зажёгся маленький тёплый огонёк и согревал изнутри.

Они получили неизгладимое светлое впечатление на всю жизнь.

Когда-нибудь они расскажут об этом своим детям — однажды, когда я был маленьким, рыжий повар из Слободки устроил нам праздник и испёк такой торт, что я до сих пор помню его вкус. Дети, конечно, не поверят, и тогда они скажут — нет, правда, ты не понимаешь, это было как волшебство.

И будут правы.

Расходились долго и шумно.

Сытые, раздутые, сонные детишки вываливались из дверей трактира и брели по вечерней Слободке, таща за руки мелких братьев и сестёр. Каждому я завернул домой мяса и лепешек, чтобы угостили родителей.

В трактире уже хозяйничали слободские люди, которых Варя наняла на уборку. Гремела посуда, журчала вода. Через час зал будет сиять, как будто ничего не было.

Но ведь было. Ещё как было.

Я вернулся внутрь и сел за чистый стол, за которым уже сидели мои. Матвей, Макар, Тимка, Варя. Гришка, само собой — на своём табурете, с блюдцем, на котором лежал последний кусок торта. Он его заначил с хозяйственной предусмотрительностью и теперь доедал маленькими кусочками, растягивая удовольствие.

Мы молчали, потому что и так всё было понятно. Хороший день. Правильный день.

— Ладно, — сказал я. — Завтра с рассвета тренировка. Турнир уже скоро.

— Двенадцать дней, — повторил Матвей.

— Двенадцать дней. И каждый из них на счету.

Я допил остывший сбитень, поставил кружку на стол и посмотрел в тёмное окно. Там, за стеклом, засыпала Слободка.

Князь шёл на турнир, чтобы защитить своё эго. Столичные повара точили ножи.

А я сидел на кухне в кругу своих людей и знал одно.

Я буду драться не за власть, а за тот смех, который сегодня стоял в этом зале. За Федьку, который нёс на руках спящую девчонку. За Гришку, который считает до тысячи и охраняет торт, как дракон — золото.

За них.

И поэтому я выиграю.

Глава 3

Аглая Павловна Зотова пила утренний привозной южный чай с тонким цветочным ароматом, за который она платила старому купцу совершенно неприличные деньги. Заморская фарфоровая чашка с синим рисунком по белому. Серебряная ложечка. Всё на своих местах как Аглая Павловна любила и как, собственно, единственно допускала.

Серое сырое утро за окном не радовало. Весна в Вольном городе — это не нежные цветочки, а грязь, капель и промозглый ветер, от которого болят колени. Аглае Павловне было пятьдесят шесть, и с каждым прожитым годом она находила весну всё менее романтичной.

По улице прошёл молочник с бидонами. Протарахтела телега с дровами. Пробежал мальчишка с коробом на плече — курьер, из вевериновских. Аглая проводила его взглядом и усмехнулась уголком рта.

Вевериновские. Полгода назад этого слова не существовало, а теперь оно звучало в городе чаще, чем «гильдейские» или «княжеские». Рыжий мальчишка из Слободки умудрился вплести своё имя в городскую жизнь так глубоко, что вытащить его можно было только с мясом.