Ювелиръ. 1812. Война (СИ) - Гросов Виктор - Страница 45

Граф с ходу включился в дело, придвинув командующему исписанный лист:

— Свидетельства взятых у кареты. Бумаги изъял человек Фигнера, портфель сняли с адъютанта. Четверо носильщиков видели лицо при перевязке и на гати. Пленные французы личность подтверждают. Григорий Пантелеевич проводил сверку.

Витгенштейн повернулся ко мне:

— Слушаю ваше заключение.

— Он самый, ваше сиятельство. Характерные черты лица, возраст, мундирное шитье и титулатура полностью совпадают с документами, вероятность ошибки ничтожна.

Я набрал в грудь воздуха, чтобы живописать, как этот упрямый старик, харкая кровью, крыл нас отборным матом у развороченной кареты. Но Толстой, даже не взглянув в мою сторону, многозначительно пристукнул пальцем по краю рапорта. Намек понятен. Надо короче.

Охрана ткнула в спину пленного капитана, заставив его шагнуть к столу. Француз старался держать спину прямо, несмотря на засохшую на щеке корку грязи и потрескавшиеся от жажды губы. На вопрос Толстого, он буркнул пару коротких фраз, утверждая, что это герцог Реджо.

Второго офицера заставили говорить предъявленные трофеи — при виде жезла тот сразу сдулся и закивал. Следом выступили наши. Казак доложил, как принимал тяжелые носилки со «связанным хранцузским барином» еще до выхода из топи. Мой стрелок добавил деталей про перевязку.

Стоявший сбоку расфуфыренный адъютант попытался вставить свои пять копеек:

— Ваше сиятельство, надо непременно отметить в реляции исключительную дерзость сего захвата…

— Увольте нас от восторгов, сударь, — осадил его Толстой.

Адъютант обиженно заткнулся. Граф был прав, пафосные речи сейчас неуместны.

Витгенштейн бегло просмотрел исписанные листы. Взвесив в руке тяжелый жезл, он провел большим пальцем по золотому тиснению и вернул трофей графу.

— Достаточно. Головой отвечаете за сохранность пленника. Удвойте караулы.

Голос главнокомандующего звучал обыденно.

— Секретный рапорт Государю готовить немедля, — бросил он писарю и обвел взглядом притихших офицеров. — Расслабляться рано, господа. Корпус неприятеля никуда не делся, Сен-Сир перехватил командование, война продолжается.

Многие в свите откровенно скисли, им до одури хотелось устроить триумф прямо сейчас, растрезвонив о пленном маршале на весь свет. Витгенштейн же на корню пресек эту ярмарку тщеславия. Паломничество жаждущих прикоснуться к истории быстро свело бы Удино в могилу.

Распоряжениями Толстого конвой у повозки удвоили. Жезл и портфель перекочевали в запертый сундук под охрану гренадеров, Беверлей получил карт-бланш: требовать для пациента любые припасы и гнать взашей любого визитера, невзирая на чины.

Штабные неохотно расходились, какой-то пехотный полковник попытался напоследок надавить на патриотизм:

— Ваше сиятельство, войску необходима эта весть! Дух поднимет несказанно…

— Непременно поднимет, — отрезал Толстой. — После того, как мы отправим бумаги Государю.

Бюрократическая машина заработала. Разрозненные фрагменты французской реакции начали стекаться в штаб только к сумеркам. Картину приходилось клеить из ошметков: перехваченная депеша, допрос насмерть перепуганного польского унтера, доклад дальнего казачьего разъезда. Пока Толстой фильтровал показания, а Витгенштейн делал пометки на карте, я чувствовал себя выжатым как лимон.

Сен-Сир, судя по всему, взял вожжи железной хваткой. Поначалу во вражеских порядках прошел слух о тяжелом ранении командующего. Затем французы резко закрутили гайки: штабные палатки обросли цепями часовых, курьеров начали осматривать на каждой развилке, а любую обозную телегу досматривали с пристрастием. Наш недавний налет на их хозяйственный двор дал шикарные всходы. Теперь французы боялись диверсантов, понимая, что смерть может приехать к ним в виде обычного тележного мастера с инструментальным ящиком. Знать бы еще откуда они узнали про наше участие в хозяйственном дворе.

Прискакавший с передовой донец со смешком описывал, как вражеские патрули потрошили какого-то деда:

— Все днище телеги обшарили, ироды! В бочку с дегтем тыкали. А сами трясутся, глазками зыркают…

— Наших стрелков там не приметил? — подался вперед Толстой.

— Никак нет, ваше сиятельство. У старой гати конский след в грязи теряется, дальше вообще месиво. Знать, господин Фигнер знатно их облапошил.

Захваченные в плен несли несусветную чушь. Один божился, что Удино застрелили какой-то невидимой пулей, другой травил байку про диких казаков, укравших главнокомандующего прямо на скаку. Запуганный поляк из обоза и вовсе выдал эпос про болотных демонов с бесшумными ружьями и некоего Саламандру, рыщущего по их тылам под личиной часовщика.

Граф презрительно поморщился:

— В официальный журнал этот бред не вносить. Оставьте байки для аналитики Фигнера, если… когда он вернется.

Я слушал эти россказни с нарастающим раздражением. Моя импровизированная легенда обрастала диким и опасным мифотворчеством. Запуганные французы — это, конечно, прекрасно. Хуже, если наши штабные уверуют, будто Саламандра по щелчку пальцев способен выполнить любое задание.

Покинув шатер, я нашел Ивана под соседним навесом. Он разложил выпотрошенные из утопленной «Авроры» потроха. Иван умудрился скрутить все критически важные узлы, распихав железо по карманам и подсумкам.

У каждого на этой войне своя арифметика. Генералы считают батальоны, интенданты плачут над потерянным фуражом. А я видел в этой куче латуни сотни часов каторжного труда, сорванные ногти, допуски и загубленную производственную базу. Да, мы не позволили французам захватить целые образцы. Слабое утешение, конечно.

Очередной ординарец притащил записку от Беверлея. Толстой вполголоса зачитал вердикт о том, что пациент жив. Витгенштейн кивнул и отправил к лазарету еще десяток гренадеров. В этот раз никто из любителей поглазеть на трофеи даже не пикнул, до всех наконец дошло, насколько тонкая нить удерживает маршала на этом свете.

С наступлением темноты лагерь погрузился в тишину. Граф сдержал обещание, припахав пару самых языкастых болтунов к переноске тяжелых бадей с кипятком для лазарета. Показательная порка сработала, возле повозки с Удино несли вахту мои стрелки вперемешку с казаками. Французские пленные, сбившись в кучу у соседних костров, то и дело затравленно косились на навес.

Выкроив минуту, я снова подошел к лазарету. Британец выбрался наружу, на ходу вытирая перепачканные руки полотенцем, и привалился к деревянной стойке.

— Дышит?

— Вполне, — Беверлей устало потер переносицу. — Лихорадка мне сильно не нравится.

— Чем-то помочь?

Доктор пожал плечами. Спрашивать о прогнозах я не рискнул. Беверлей ненавидел гадания на кофейной гуще, он просто латал людей, пока те подавали признаки жизни.

Потянуло ночным туманом. Каждый в этой мясорубке делал свое дело.

Отойдя от света костров, я вгляделся в черную стену леса, солдатне рты не заткнешь. Пересказывая друг другу детали минувшего дня, люди у костров засыпали прямо на полуслове, а байки тем временем множились, обрастая дикими подробностями.

Сначала до меня долетела версия, где карету Удино тормознул лично Саламандра. Якобы вышел один на дорогу, властно поднял руку, лошади встали как вкопанные, а маршальский пистолет я выбил одним неуловимым выстрелом. Возле соседнего костра сюжет закрутили круче — там я самолично скрутил главнокомандующего его же собственной портупеей. Третий сказитель пошел дальше всех, приписав мне десяток трупов, бесшумную винтовку и маршала, которого я волок из болота на собственном горбу.

Прислонившись к колесу повозки и тяжело уперев набалдашник-саламандру в землю, я устало потер лицо.

Бесшумная, как же. Постоял бы этот сказочник рядом при залпе из нашей пневматики, на всю жизнь запомнил бы звук выстрела, отменно режущий ухо в сыром лесу. Да, без дыма и пороховой гари, но звук никуда не девался. Впрочем, солдатне у огня плевать на пробитые прокладки, быстро ломающиеся редукторы и залитые грязью линзы. Им подавай легенду, сошедшую прямо из тумана.