Ювелиръ. 1812. Война (СИ) - Гросов Виктор - Страница 44

Возле лекарской повозки уже дежурил Фома Фомич Беверлей, кто-то из самых резвых успел добежать и предупредить доктора. Засучив рукава, он ждал у стола вместе с двумя помощниками, приготовившими воду и ткани. Едва носилки опустили под навес, Беверлей цепко оглядел лицо пленника, затем залитое плечо и мою окровавленную руку.

— Отпускайте, Григорий Пантелеич.

Оторвав ладонь от раны с мерзким хлюпаньем, я отступил на шаг. Удино дернулся. Его глаза распахнулись, губы зашевелились в попытке вытолкнуть слова, но наружу вырвался жалкий хрип.

— Тише, — осадил его Беверлей и тут же скомандовал своим: — Полотно. Воду ближе.

Буквально из-под земли вокруг навеса выросла толпа. Офицеры, казаки, стрелки, ходячие раненые и даже пара денщиков с ведрами — всем до одури хотелось поглазеть на главнокомандующего неприятеля, прикрученного нашими ремнями к жердям.

Один из штабных протиснулся прямо к столу:

— Немедленно спросить имя и чин!

Беверлей даже не обернулся:

— Отойдите, он едва дышит.

— Доктор, мы обязаны зузнать личность…

— Бумаги, другие пленные, конвой — вот ваши источники. У стола мне нужны вода и свет. Любые допросы потом.

Штабной набрал в грудь воздуха. По бокам от него тут же материализовались еще двое с эполетами, готовые поучаствовать в дележе славы. Знакомая картина: один лезет с идиотским рапортом, другие примазываются, и через минуту стол превращается в базарную площадь.

Пришлось вклиниться между ними и носилками.

— Господа. Допуск к раненому определяет лекарь. Остальным — выйти из-под навеса.

Старший из офицеров узнал меня, недовольно скривился, однако затевать склоку на глазах у моих стрелков не рискнул.

— Григорий Пантелеевич, неужто и впрямь сам Удино?

— Весьма вероятно. Подтверждением займемся отдельно. Сейчас перед вами тяжелый пациент, так что давайте без лишнего шума.

Вышло резковато. Ну и плевать. Миндальничать с любителями легких орденов себе дороже.

Развернувшись к своим, я подозвал людей:

— К болоту. Нужна помощь.

Возле повозки топтались трое донцов из разъезда и двое моих стрелков. Глядя, как один из парней опирается на оружие, становилось ясно, что он держится на ногах на чистом упрямстве. Выбирать пришлось на глаз.

— Ты и ты, — я ткнул пальцем в тех, кто выглядел покрепче. — Берите пятерых казаков в придачу. Выдвигаетесь за Фигнером и Пахомовым. Ваша цель — вытащить наших, за французами не гоняться.

Казачий урядник сдвинул на затылок папаху:

— Куда править-то?

— По нашему следу до настила, дальше к старому ходу. Там Пахомов оставался на прикрытии, пока Фигнер уводил погоню в сторону. Услышите пальбу, спасайте раненых.

Урядник махнул головой со спокойным пониманием:

— Ясно.

В горле застряли совершенно неуместные пафосные напутствия.

Отряд растворился в подлеске, пригибаясь под тяжелыми ветвями. Проводив взглядом мелькающие казачьи пики, я вернулся к Беверлею.

Хирург тем временем распорол повязку. Пока один помощник лил воду, второй растягивал края суровья. Кожа вокруг раны пылала, плечо раздуло, а края рваной дыры расползлись от тряски по кочкам. Беверлей ловко орудовал пальцами, оценивая масштаб ущерба, затем потянулся за чистой корпией.

— Свинец внутри? — поинтересовался я вполголоса.

— Не нащупал. Могла пройти навылет, или же выпала по дороге. Беда в другом: кровопотеря, ткани размозжены, начинается жар. Дышит он скверно. И отгоните уже эту толпу к чертовой матери.

Я покосился на ротозеев.

— Пить ему можно?

— По капле.

Француз снова разомкнул веки. Спесь слетела с него, он затравленно обводил взглядом доктора, меня, мельтешащие сзади лица. Жизнь имперского маршала зависела сейчас от нас.

Вдруг из-за спин конвойных высунулся пленный офицер:

— Перед вами герцог Реджо! К нему надлежит относиться…

Казачий локоть быстро заткнул оратора, вдавив его обратно. Да уж, бардак. Пленные как у себя дома шастают.

Беверлей даже ухом не повел:

— Возле стола посторонним не место.

— Уведите пленных! — скомандовал я охране.

Граф Толстой материализовался рядом на удивление вовремя. Весь перемазанный в глине, с серым от усталости лицом, но совершенно ясным взглядом.

— Так-с, — с ходу заявил он. — Бумаги, жезл, эполеты, показания нашего конвоя. Григорий Пантелеич, подсобите сверить лицо с приметами?

— Сделаю. Только выставить бы лишних глазастых.

— Уже занимаюсь.

Повернувшись к топчущимся поблизости офицерам, Толстой хмуро бросил:

— Господа. Приближаться к раненому только с моего дозволения или по вызову доктора. Желающие помочь излагают показания на бумаге. Возле лекаря не толпиться.

Тон графа сработал, магия его фамилии заставила толпу рассасываться. Штабные недовольно пыхтели, кто-то вытягивал шею напоследок, кто-то истово крестился на окровавленные носилки, однако площадка наконец опустела.

Мы с Толстым перешли под соседний навес. На походном раскладном столе уже покоились какие-то векселя, массивный жезл и срезанные при перевязке куски мундира. На секунду задержав взгляд на Беверлее, я убедился, что доктор успешно мотает новый бандаж, пока помощник аккуратно поит Удино из чашки. Француз жадно глотал, болезненно морщась.

— Григорий, — окликнул граф.

Я подошел к столу.

— Действуем быстро, — бросил он, перебирая бумаги. — Пока Витгенштейну не уйдет официальная бумага, по лагерю пускаем слух: у лекаря лежит важный чин, без фамилий. Имя укажем только в секретном рапорте.

Но секретность уже было поздно разводить. От костров доносились обрывки разговоров, которые долетали даже до нас:

— Братцы, у лекаря-то сам Удино…

— Ага, Саламандра ихнего князя приволок…

— Дышит еще?

— Вроде теплый…

Толстой скрипнул зубами.

— За распускание слухов отправлю воду таскать до утра, — рявкнул он пробегавшему мимо ординарцу. — Передать по всем караулам!

Мы принялись за опись. Я перечислял приметы из ориентировок, примерный возраст, характерный овал лица, посадку глаз, орденские ленты, вензеля герцога Реджо. Наши солдаты изъяснялись рассказывали как кто-то нес носилки, кто-то потрошил карету. Один донец, почесав бороду, выдал, что француз «даже в грязи валялся чисто барин». Толстой хмыкнул и вывел в протоколе строчку: «Опознан по лицу и мундирным знакам, подтверждено показаниями пленных».

Вытирая перепачканные руки о ветошь, я поймал себя на циничной мысли о том, что на пропитанных кровью досках, пожилой человек боролся со смертью. А здесь, на столике, он же превращался в строчки для доклада, в эдакий набор трофеев и орденов. Спасение туши и бюрократия шли рука об руку.

— Укрыть одеялами. Руку не дергать! — донеслось от лекарской телеги.

Удино затих, радоваться было рано, благо любопытных морд вокруг поубавилось.

Хотя солдатское радио у костров продолжало вещать:

— Точно маршал…

— Саламандра взял…

Затыкать им рты поздно, слухи потом заровняют официальными приказами или вытеснят новыми байками. Меня грызло совершенно другое.

Фигнер с Пахомовым все еще торчали в том лесу. И пока парни не выйдут к своим на двух ногах, праздновать успешную охоту я точно не собирался.

Я ожесточенно оттирал с рук смесь торфа и крови, когда появился ординарец от Витгенштейна. Вода в тазу стала бурой. Въевшаяся под ногти грязь держалась крепко. Скребя ладони жесткой щеткой, я косился в сторону темнеющего леса, пытаясь уловить хоть какой-то звук. К болоту ушли казаки с моими стрелками вытаскивать Фигнера и Пахомова. И хотя Удино уже благополучно лежал у Беверлея под усиленным караулом, наших парней до сих пор не было.

Подошедший следом Толстой избавил ординарца от необходимости меня торопить.

— Григорий Пантелеевич, пройдемте.

У походного стола Петра Христиановича царила сугубо рабочая атмосфера. На столе аккуратной кучей высились трофеи: маршальский жезл, подмокшие векселя, бархатный футляр и срезанные эполеты. Вокруг переминались штабные, несколько моих парней и тот самый донец, выведший нас из тумана. Большинство присутствующих жадно пялилось на инкрустированный жезл. Сам Витгенштейн сосредоточенно изучал свидетелей.