Ювелиръ. 1812. Война (СИ) - Гросов Виктор - Страница 19

Толстой встретил спасенных недовольным тоном:

— Причина задержки?

— Артиллерию считали, — буркнул Давыдов. — Дозор проворонили.

— Счетоводы.

Я промолчал. Граф воспитывал подчиненных грамотно, без мата, зато так, что провинившиеся готовы были сквозь землю провалиться.

Краем глаза я наблюдал, как Лукьян перетягивает бинтом распоротую ладонь стрелка. Движения уверенные и механические. Обернувшись, он поймал мой взгляд.

Обратный путь прошел спокойно. На «Аврору» погрузили хромого, оружие и сумку с разведданными.

Во дворе адреналин наконец-то начал отпускать мужиков. Сдав винтовки и баллоны, они загомонили. Спасенный здоровяк, расплывшись в счастливой улыбке, подошел к Лукьяну и панибратски потянул ручищу к его плечу.

Молодой командир отшатнулся. Стрелок встал с недоуменным лицом.

Тут же вынырнул Антипка, вклиниваясь между ними:

— Куда клешни тянешь, дубина? Иди лошадей расседлывай, герой болотный.

Народ хохотнул. Сконфуженный здоровяк почесал затылок и ретировался к коновязи. Лукьян нацепил маску угрюмой отстраненности. Инцидент вроде бы исчерпали, но я заметил внимательный взгляд Фигнера.

Копаться в чужих психотравмах я не собирался. После плена люди и не такие фобии приобретают. Боязнь прикосновений, старые увечья или банальная сословная брезгливость к мужицким объятиям — вариантов масса. Главное, что парень вытащил людей и сберег технику.

Толстой построил отряд у сарая.

— Лукьян Лукьянович отработал хорошо, — отчеканил граф. — Избежал затяжного боя. Благодарю за службу.

Лукьян вытянулся:

— Рад стараться, ваше сиятельство.

— Остальным зарубить на носу, — Толстой повысил голос. — Успешное спасение — не повод расслабляться. Запомните приоритеты: люди, винтовки, разведданные.

Открыв журнал, я чиркнул авторучкой короткое резюме: «Группа эвакуирована. Стволы на базе. Потерь нет. Резерв отработал штатно».

Буквально за пару дней хутор превратился в полноценную базу подскока. Механизм работал как часы.

Группы возвращались с лежек по-разному. Одни вваливались, сдавали штуцеры и бессильно сползали по стене, ожидая кружку воды. Другие с порога рвались к карте, тыча грязными пальцами в разведанные посты. Фигнер приносил куцые записки, где тремя словами вскрывался алгоритм вражеских патрулей, а Давыдов аккумулировал сплетни от казаков и крестьян.

Глобально мы продвижение Великой армии, разумеется, не застопорили. Зато авангард Бонапарта начал сжигать человеческий ресурс на охрану тех узлов, которые раньше считались безопасными. Об этом свидетельствовала захваченная документация.

На одном из лесных участков французы усилили пост с двух человек до полноценного отделения. Курьеров теперь выпускали на тракт в сопровождении внушительного эскорта. В масштабах всей армии — смешная суета. Однако для передовых частей эти заминки складывались в потерянные часы.

Фигнер шлепнул на стол три выписки.

— Здесь дозор потерял пятнадцать минут на прочесывание кустов. Тут инженерная группа дожидалась пехоту. А этот гонец сорвал график смены лошадей, потому что требовал выделить ему двух драгун охраны. Курочка по зернышку клюет.

Щелкнув авторучкой, я сделал пометки на полях. Сидевший рядом писарь снова завороженно скосился на мое перо, но тут же уткнулся в свои бумаги.

— Эту пачку Дибичу в первую очередь, — я сдвинул бумаги. — Маршруты и почтовые узлы.

— И позиция авангарда, — кивнул Фигнер.

С Александром Самойловичем было чертовски комфортно работать, понимал с полуслова.

В штаб Витгенштейна ушла очередная солидная папка. Глядя на эти рапорты, я довольно хмыкнул. Наша диверсионная комариная возня давала реальный эффект. Вражеская логистика начинала вязнуть в словах «ждать», «запросить эскорт» и «искать нового проводника».

Ближе к вечеру на базу заявился Толстой. Принял доклады Пахомова, Фигнера и Давыдова. Я сунул ему под нос учетный журнал.

Граф долго сверлил взглядом раскатанную карту.

— Механизм закрутился, Григорий Пантелеевич.

— А до этого мы напоминали бродячий цирк?

— Скорее помесь конюшни, тайной канцелярии и обоза, — хмыкнул граф.

Похвала от Толстого была приятной. Ночью прискакал курьер от Дибича. Штаб рассыпался в благодарностях за путевые листы и требовал наращивать сбор данных по переправам и авангарду. Отдельным абзацем генерал предписывал избегать открытых боестолкновений и беречь «чудо-оружие» и «чудо-телеги».

Ознакомившись с депешей, граф развеселился. На базе воцарилось подобие затишья. Люди и техника в норме, потери нулевые.

Вот только глобальный театр боевых действий плевать хотел на наши лесные успехи. Барклай откатывался назад. Багратион искал коридор для соединения. Бонапарт гнал клинья, стремясь разорвать русские армии, пока те вязли.

На следующий вечер к хутору выскочил наш конный разъезд. Лошади в мыле, мундиры серые от пыли. Один из казаков тащил в поводу заводную лошадь с пустым седлом. Офицер затребовал Толстого. Я как раз сверял с Пахомовым ведомость расхода баллонов.

Граф вылетел из сарая:

— Откуда?

— С южного направления, ваше сиятельство! Штаб передал.

Сунув Толстому сложенный пакет, офицер зачастил:

— Даву рвется к Могилевскому тракту. Перехватывает переправы, стягивает артиллерию и пехоту. Похоже, планирует захлопнуть дверь перед носом князя Багратиона.

Слова «Даву», «Могилев» и «Багратион» всколыхнули воспоминания. Точные даты стирались, путаясь в старом и новом стилях календаря, но ключевые теги — Салтановка, корпус Раевского, попытка прорыва — мне вспомнились. Кажется, завязывается петля на шее целой армии.

Дочитав донесение, Толстой уставился на меня:

— Что скажешь?

Вопрос прозвучал тихо.

— Если Даву запрет Багратиона, будет катастрофа. Нужно выиграть время.

Толстой раскатал поверх карты штабную депешу. Я физически ощутил, как наша уютная лесная диверсия с размаху врезается в большую мясорубку. Мы научили французский авангард шарахаться от кустов, но способны ли наши игрушки хоть как-то затормозить силы, которые смыкаются вокруг армии Багратиона.

Глава 8

Под вечер приехал Беверлей. Мы с Иваном как раз стояли у «Авроры», а Толстой стоял у коновязи, принимал людей из разъезда. Вдруг он резко обернулся к дороге. Я проследил за его взглядом. Ехала небольшая группа, лошадей не гнали, держали дистанцию. На подводах явно угадывались накрытые силуэты «Аврор». Впереди — Беверлей. Пыль въелась ему в одежду, лицо после долгого пути потемнело.

За ним тянулись молодые офицеры, у двоих за седлами висели тубусы с картами, следом скрипела подвода под холстом. Сразу видно работу Юсупова, выдернул столичных юношей в поле, заставил возиться с пакетами вместо салонных бесед. Быстро показал им, что такое война.

Толстой начал приемку, рапорт старшего, бумаги, перекличка, лошади, больные, отставшие.

Беверлей спешился, отдал Толстому пакет и подошел ко мне. Окинул взглядом мой мундир.

— Григорий Пантелеевич. Смотрю, походная жизнь вас не пощадила.

— Поистрепался, да, — хмыкнул я. — Зато по фигуре сел.

Беверлей чуть улыбнулся.

— Князь Юсупов прислал людей, оставшуюся часть Отряда.

Толстой вскрыл пакет, пробежал глазами первые строки. Приказал разместить прибывших с краю стоянки, лошадей напоить, а офицерам после доклада явиться к нему. Молодняк разошелся, дорога измотала людей.

Беверлей представил пополнение. Пестель, осматривающий всё вокруг так, будто разбирает лагерь на детали, Сергей Муравьев-Апостол выглядел посвежее. Мы поприветствовали друг друга, все же давно знакомы, Архангельское сплотило. Остальных я отметил, как молодых и горячих, но в голове не возникло «исторических» ассоциаций. Один пялился на колеса «Авроры», другой изучал караул, третий донимал писаря вопросами.