Последний полет - Маиссе Андре - Страница 28

Жертва имеет смысл лишь тогда, когда ценность полученных в результате выгод превышает ценность пожертвованного. Ради чего сжигать свою деревню, свой дом, своих солдат, если враг потом беспрепятственно продолжает своё наступление, свои убийства, свой грабеж? Разве можно защищать своих родителей и своих друзей, распространяя проказу вокруг себя?

Почти касаясь деревьев, рыщут два Focke-Wulf. С безумной храбростью они закладывают свечу, чтобы отсечь ему путь в облака. Прежде чем ему удалось скрыться, звездообразный мотор оказывается в середине его ветрового стекла. Из него вырываются две огненные стрелы и мчатся к нему. Инстинктивно Антуан жмёт на штурвал и избегает худшего. Самолёт вздрогнул. На него несётся дерево, он едва уклоняется, делая полубочку. Затем иммельманом уносится в облака. Настала очередь зениток обстрелять его своими ярко-красными стрелами.

Теперь нужно попытаться укрыться у земли. И вот он выписывает зигзаги между деревьями, прикрывается заборами, играя в прятки с зенитчиками. И всё же один снаряд достаёт его. Он слышит треск ударов по бронированной поверхности самолёта. Замечает тёмные пасти четырёх пушек, нацеленных на него. Пирамида чёрных хлопьев, несущих в себе молнию, окружает его. Резкий рывок штурвала позволяет уйти от банды 37 мм пуль, несущихся ему навстречу.

Ещё одну смертельную ловушку приготовила ему линия высокого напряжения.

Эта игра на бреющем полёте выматывает. Едва увернулся от одной преграды, как появляется другая, такая же опасная, как предыдущая. У него всего лишь доля секунды, чтобы принять правильное решение. Он руководствуется уже лишь инстинктом. Кажется, что все немецкие батареи сговорились приветствовать его пролёт. Повсюду стена огня. В любое мгновение огонь может добраться до него, смять, уничтожить последним залпом последнего салюта.

Широкая долина стелется под ним, слева и справа её окаймляют замаскированные здания. Он оказался в самом центре немецкого аэродрома. Шесть зениток стараются поразить его с адской точностью. Поставив всё на карту, он буквально прижимается к земле на скорости свыше 500 километров в час, беспрерывно закладывая виражи.

Неожиданно пространство становится свободным. Препятствия исчезают. Перед ним чудесным образом возникают горы. На заднем плане горная гряда Белледон возносит свои белоснежные пики. Вдали Монблан то, словно добродушный гигант, нависающий всей своей величественной массой над кортежем заснеженных вершин, отмеченных несколькими скалистыми уступами, то возникающий в виде тёмного и опасного склона, ощерившегося пиками. Монблан кутается в снега, прячась от людского глаза. Облачная вуаль придаёт ему два гигантских уха, простирающихся к востоку.

«Вот нахлобучил свой дурацкий колпак, — размышляет Антуан, — дело к дождю».

Горы беспорядочно громоздятся друг на друге, их отмороженные носы торчат над облаками. К востоку и северу они выстроили отвесные стены, с которых низвергаются, подобно взбесившимся водопадам, мощные амазонки и миссиссипи. Тропки, змеящиеся в глубине пропастей, едва угадываются в расщелинах, которые подрезают корни гигантских скал. Вершины буквально проваливаются до самых берегов озера Леман, укрываясь тёмными массами сосен и меланхолических буков.

Антуан летит вдоль коридора между Дан дю Миди и Дьяблере, по которому Рона вырывается из своей альпийской тюрьмы. Мощный грязевой поток реки буквально взрывает спокойствие вод озера Леман. Ему всегда было не по себе в сетях показного спокойствия, претила неподвижность, хитросплетения тайных сговоров. Ему трудно было представить себе, что энергия его молодости могла быть поглощена механическими проявлениями безмятежной жизни, что поток его желаний был бы остановлен соблазнительностью некоего лица, что его стремление к свободе стало бы заложником медоточивого притворства. Смятение, приносимое речными водами, разносится на сотни метров, соединяя белесую волну с зеленью глубин, где прячутся вездесущие окуни. Между двумя этими течениями, которые ссорятся и противостоят друг другу, возникает прозрачность знакомого профиля, тонкость театра теней, память о Луизе.

Озеро расстилает своё серебристое покрывало под шушуканье водяных курочек. Нервный смех растревоженных жаворонков заглушает грохот паровой мельницы, чьи колёса шумно взбивают воду. Время прервало свой бег. Оно не рассыпается более в воинствующих россыпях дудок, играющих тревогу зенитным батареям, но угадывается по регулярному биению больших часов покрытой мхом часовни, охраняющей в течение многих поколений покой и благополучие маленькой площади с узловатыми платанами. Через равные промежутки колокола нарушают тишину. Их небесные голоса выделяются на фоне ревущих сирен, которые с другого берега озера демонстрируют агрессивность своих опустошительных завываний. Эти мгновения чистоты падают медленно, подобно серебряным слезам, в гул воюющей Европы и на какой-то миг заглушают его.

Металлическая поверхность, покрывающая озеро, блестит тысячами стрел, пущенных горячим июльским солнцем. Схожие с волнами, украшавшими склоны дюн в пустыне, тысячи мельчайших морщинок легли сетью на зеркало озера. Баркас с двойными латинскими парусами медленно движется вдоль швейцарского побережья, возможно к Копе, с грузом из нескольких тачек щебня, предназначенных для ремонта старой каменной стены, где по вечерам собирались дети, чтобы искать сокровища, которые хитрые карлики зарыли когда-то в глубине расселины. Где они теперь сокровища его детства?

Навсегда забытые в глубине сеновала, за стеной, которая защищала его королевство или просто в сокровенных уголках его детских мечтаний, как это было, когда он впервые повстречал облака?

Швейцарский берег приближается. Кольцо скал отделяется от берега. Несколько баркасов дремлют в убежище, укрывающем их от редких бунтов Лемана. Он различает их мачты, но ещё не слышит их музыку, музыку штагов, которые сталкивает ласковый ветер. Церквушка прячется среди виноградников в рощице кипарисов. Немного поодаль громадная квадратная башня, увенчанная крышей с куполом, с боку ещё четыре такие же квадратные башни с кирпичными верхами. Это сооружение доминирует над зажатым в крутые берега потоком, впадающим в Журу. Длинное поле протянулось от опушки рощи до берега реки. Замок с зелёными ставнями возникает над верхушками деревьев. На другом склоне по железной дороге поезд мчит к Лозанне. Шлагбаум, окольцованный в красное и белое, поднимается, чтобы пропустить телегу с сеном, которую тянет маленькая гнедая лошадь со светлой гривой.

Копе, Луиза...

Они проезжали по центральной улице с крупными арками, чьи опоры выступают на шоссе. Липовая аллея, распространяющая приторный запах, ведёт к небольшому вокзалу. Слева парк в чёрной ограде. Аллея, обсаженная кустами роз, следует к водоему, молчаливо дремлющему в красоте окружающих его высоких деревьев. На фасаде замка сиреневые грозди глициний нарушают небрежность лазурных капель на их листве, слегка пожухшей уже на склоне лета.

«Бюгатти» остановилась перед крыльцом замка. Вышла Луиза. Её тёмные глаза блестели так, что казалось, будто в них вечерним блеском сверкал волшебный камень, в котором отражались его чувства, эмоции, реакции, весь окружающий его мир. Ему показалось, что она специально отвернулась, как будто не замечая его, чтобы затем неожиданно обнаружить. К экзальтации, вызванной её появлением, прибавилось желание заключить её в объятия. В это мгновение не было ничего более важного, чем само существование в кругу, в который её поместило его воображение. Ему казалось невозможным полюбить кого-либо, кроме неё. Смущение, которое Антуан испытал, приближаясь к ней, было неотделимо от всего ее облика. Он и представить себе не мог, что способен испытать нечто подобное в объятиях взаимозаменяемых женщин.

Луиза была хороша. В её красоте просматривался разум, её шарм был настолько сказочным, что ни одному мужчине не было дано оценить его. Но в чём заключалась её красота? Бывает ли, вообще, красота, которая не нравилась бы? Красота — это не только совершенный овал лица, бархатная и нежная кожа, стройная талия. Антуан считал, что красота — это способ существования, послание будущих особенных мгновений. Его кисть выписывала тончайшие черты её лица, он старался найти выход из лабиринта её фривольности и обнаружить глубину её чувств. Изгиб затылка, рисунок ресниц, тонкий нос делали её похожей на мадонн с картин итальянских художников, придавали ей тот особенный шарм — ключ к его воображению, которое идеализировало женщину, составлявшую одно целое с ним самим. Образ, который рисовался ему, преображал её: большие нежные глаза, деликатное лицо, чудесные локоны, всё, что самый взыскательный эстет находил в картинах Леонардо.