Последний полет - Маиссе Андре - Страница 27

Смутное зеркало человеческих войн исказило эти образы, увело их в сторону, стёрло линии, черты, изменило и закоптило краски. Во всех местах, которые он пролетал, пересекались два образа: один, освещённый косыми лучами утреннего солнца, приукрашенный милостью и чистотой, эдакая подспудная реминисценция, ещё не исчезнувшая с сетчатки его памяти, и другой, резко освещённый чудовищными прожекторами, соседствующими с зенитками. Нереальные образы весенних утренних часов стирались. Ему приходилось читать либретто вагнеровской оперы, которую играли там, внизу. Всё это предвещало бесконечные катастрофы. К разрушениям, причинённым немцами, добавились бомбардировки союзников в прошлом году, а также совсем свежие, последних дней. Ещё одна бомба закончила дело, начатое несколько месяцев тому назад, за ней последовали вторая и третья, чтобы никому не было обидно и чтобы добавить ещё несколько блюд в меню похоронного застолья.

Ангел-губитель буйствовал над куполами и часовнями, над процветающими фермами и городами, над мэриями и школами, над заводами и больницами, срезая готические кресты, разнося в клочья арабески, кромсая фасады из красного кирпича и золотисто-жёлтого камня, оставляя после себя лишь устрашающие каркасы.

Почему его страна должна так дорого платить за свободу? Как можно было, обескровив её, требовать ещё и выкуп? Почему одни и те же эмблемы фабрикантов на капотах грузовиков, заливших своим зелёно-серым Европу, и ныне на грузовиках, смывающих его?

Он выскочил на Драк, где его притягивали, как магнит, громадные известковые утёсы плато Веркора, защищавшие внутри потрясающую природную крепость, изолированную от окружавших её долин. Слегка отклонившись от общего направления вершин, колоссальная плоская скала, усеянная громоздящимися друг на друга утёсами, выступает справа от длинного карниза. Лесистые плато чередуются с зеленеющими ложбинами, затем проваливаются в цирки с их пропастями. Длинная продольная борозда пересекает скалистую поверхность. Дороги, смело прилепившиеся к откосам скал, отмечают более светлой чертой края пропастей. Вода скопилась в каждом углублении, в каждой ложбине, в каждом изгибе почвы, в каждой проделанной ею горловине. Акварельные размывки пропастей предвосхищают своими изломанными рисунками профанацию убежища, предназначенного, казалось бы, для медитации в картезианском монастыре. На юге возвышалась до двух тысяч метров гора, увенчанная белой стрелой.

Большие альпийские луга продолжают лес, нависают над расщелиной, пронизывающей весь массив головокружительными вершинами и горловинами. Местность поднимается последовательными террасами, следуя чудесному чередованию холмов, покрытых пастбищами, на которых выделяются тёмными пятнами орешники. Огромные охровые перегородки встают непреодолимой стеной. Глубокая горловина прорубает лесной массив, который украшает своей роскошной листвой центр горного массива. То там, то здесь в центре малюсеньких полян, деревянные мельницы испускают тончайшие струйки дыма. Немного ниже, под сводами каньона, манит своей свежестью листва.

У подножия отрогов, расположенных к востоку от массива, лежит терраса, зажатая между высокими скалами и глубокой долиной, она вся расчерчена жилками многочисленных водоёмов. По этим узким тропинкам, замысловато скользящим по извилинам местности, всего лишь несколько дней назад осторожно пробирались небольшие группы людей.

На опушке буковой рощи ещё дымятся руины деревни.

Около обломков нескольких планёров огонь пожирает то, что осталось от другой деревни. Там, где две недели назад его пролёт вызвал настоящий энтузиазм, повисли тишина и уныние. Антуан взглянул на свой план полёта. Куда делись городки, их жители, искавшие спасение под крылом своей церкви. На его картах нанесены названия, но они уже исчезли с земли людей. Куда делись в Веркоре Па де л’Эгвий, Отранс, Меодр, Вальшевриер, Вассье, Ла-Шапель?

Он закрывает глаза, чтобы не видеть эти нагромождения камня, кучи кирпича и керамических плиток, обломки стены, провалившиеся крыши, поля руин.

Он наблюдал, как десятки бойцов поднимались к каменной крепости, как они карабкались, одолевали гору. Он чувствовал, как билось сердце возрождения, как закипала кровь у новых людей, преисполненных решимости смыть позор и построить новую республику. Его охватывала дрожь от звуков их песен победы. Его волновало эхо надежды. Всё снова становилось возможным. Благодаря жертвам, принесённым его народом, он вновь увидел золотые яблоки, украденные у него той проклятой ночью, когда он был побеждён мглой и разрухой. Он вернулся из долины реки Эридан, которую только что пролетел, чтобы разделить с соотечественниками надежду под сенью сожжённой рощи из тополей, ив и вязов.

Но помимо этого, он обратил внимание во время последнего полёта на то, как чёрная гидра охватила своими щупальцами горный массив. Ему удалось разглядеть колонны танков, которые производили перегруппировку в долинах, ведущих к Веркору. Увидел чёрные «ситроены» полицейских, спрятанные в рощах. Все донесения предшествующих разведгрупп говорили о неизбежности штурма. В Валанс, Романс, Сен-Низьер прибывали несколько дивизий и ничего не предпринималось, чтобы этому помешать... в то время как чудовищным приказом повелевалось преследовать и уничтожить колонну заключённых!

В течение нескольких дней самолёты Люфтваффе могли летать над цитаделью обновления, и это никого не волновало.

Неожиданно с неба обрушилось, сопровождаемое хищным вороньём, страшное дыхание Waffen SS, проливая повсюду кровь и пожирая партизан. ВВС ещё призывало к восстанию, когда на его глазах волки валькирии преследовали своих жертв до малейших расселин плато. Отбросив данные обещания, взятые на себя обязательства, ничего не сделали, чтобы сбросить партизанам оружие, чтобы у них было хоть что-то, помимо рогаток, трёх вил и двух ружей.

А за несколько дней до этого[39] он пролетел немного севернее Веркора над группой летающих крепостей, сопровождаемых стаей охотничьих собак — истребителей. Почему их не направили разрушить гнезда шершней, окруживших первую освобождённую цитадель Франции? Почему союзные истребители не вступили в бой с самолётами Люфтваффе, которые, теперь ему это было ясно, смогли утолить свой страшный аппетит, не встречая ни малейшего сопротивления? Почему превосходство в воздухе союзников не было использовано, чтобы облегчить положение, помочь, поддержать солдат внутренних сил?

«Некто» послал этих людей на бойню, как четыре года перед этим тот же «некто» пожертвовал экипажи его эскадрильи, приказал уничтожить колонну пленных.

За что же этот «некто» осудил этих людей, обрёк во второй раз этих несчастных горемык, блуждавших в поисках тюрьмы, чтобы спрятаться там от свирепости союзников? Во имя какой недоброй совести, которую трудно объяснить, от верхов до низов гражданской и военной иерархий, от сантехника до министра, от солдата до генерала, они были обречены?[40]

Можно пожертвовать собой, спасая других, чтобы дать им время снова вступить в борьбу, чтобы помешать пожару истребить весь лес. Можно зажечь встречный огонь, пожертвовать несколькими дубами ради того, чтобы спасти целый строевой лес. Но, заставив их воевать, ввязаться в эту явно безнадёжную борьбу, этот «некто» потребовал от героев Веркора сопротивления ценой своей жизни, чтобы задержать на одну-две недели 15 тысяч немецких солдат, в то время как можно было бы сжечь в море огня эти немецкие дивизии, помешав им окончательно вернуться на запад, чтобы поддержать орды гуннов, завязших в Нормандии. Сконцентрировавшись, чтобы штурмовать позиции маки Веркора, эти дивизии на два-три дня стали весьма уязвимы. Почему же тот, кто отдал приказ уничтожить колонну союзных военнопленных, не подумал о том, чтобы отдать другой приказ — бомбардировать эти вражеские дивизии? Не стоило ли хотя бы попробовать применить эту стратегическую альтернативу?