Барабанные палочки - Боссарт Алла - Страница 17

Вошел заспанный Федька:

— Ну ма! Чего ты не будишь-то? Я ж проспал! — и, мгновенно сориентировавшись в ситуации, быстро предложил: — А давайте я сегодня не пойду? И горло чего-то болит…

Ночью одиннадцатая превзошла себя. Ласками, согласно романсу, буквально огневыми она своего лесоруба и обожгла, и утомила. Когда буря улеглась, и «чудовище о двух спинах» распалось на свои измотанные половины, дверь скрипнула. В щель деликатно протиснулся черный лохматый карлик.

Клавдий немного разбежался и впрыгнул на диван. Свернулся в ногах и принялся с чувством лизать торчащую из-под одеяла Валину пятку.

— Коляш… — Валя потрясла Рябу за плечо. — А в это твое Чили… Собак-то можно туда взять?

Но Николай Рябинин по прозвищу Ряба, только что прикоснувшийся к четвертой смерти и упустивший очередную жар-птицу, которую уже крепко держал даже не за хвост, а за ноги, за все ее одиннадцать ног, — крепко и безмятежно спал.

Бесконечная амальгама

Что может быть тягостнее наивной женщины тридцати лет? Только сорокалетняя наивная женщина.

Так рассуждал на лету поэт Кастальский, сковыривая неаккуратными ногтями крышечку-бескозырку с бутылки водки «Московская особая», которую купил себе в воздушную дорогу в гостиничном буфете с большой наценкой. Можно было купить и в гастрономе, дешевле, но Кастальский ненавидел продуктовые магазины в чужих городах, все еще нищие и пропитанные специальной большевистской вонью практически везде за пределами Москвы, даже в таком крупном и великолепном городе, как этот город-порт О., где кооперация с трудом только встает на свои хилые ножки.

С данной сорокалетней женщиной лет сорока двух, если вычесть косметику и прочие маленькие уловки, Евгений Адамович познакомился буквально накануне, в великолепном городе-порте, над которым сейчас набирал высоту. Оба оказались там по казенным надобностям.

Женщина обладала крепкой специальностью Петра Первого — корабел и проживала в одноименном бурге, стационарно работая в должности ведущего инженера на кораблестроительном заводе. В город-порт прибыла с целью осмотра вентилей в машинных отделениях стаи своих сухогрузов.

Евгений Адамович, как уже было отмечено, жил сочинением стихотворных произведений и присутствовал в городе-порте (или все-таки порту?) по приглашению черноморского пароходства, отмечавшего свой профессиональный морской праздник, День, допустим, флибустьера. Будучи богатой структурой, пароходство зазвало на праздник кучу всякого народа (за деньги), в том числе и автора популярной песни «Где ты, черноморская русалка, где теперь штормят твои глаза?». С этого шлягера, входящего в непременную обойму кабацкого репертуара от Куршской косы до Сахалина, Кастальскому который год капали мелкие денежки, спасая его порой от полной, можно сказать, безысходности и депрессии.

В ходе художественной части торжества Евгений и был женщиной-корабелом замечен и отмечен, хотя и не узнан. А между тем, давеча она холодно спускалась с ним в лифте в гостиничный буфет.

Итак, она звалась именно Татьяна. Осмотр вентилей в целом можно было считать завершенным. Довольная собой, сидя в отличном (и очень дорогом) «маленьком» платье среди белых кителей, словно муха в пачке рафинада, Татьяна совершила открытие Кастальского. Заунывное чтение поэта, его невыразительный голос, мрачные брови и размашистые рифмы увлекли ее дыханием какой-то иной жизни; намеком на некую тайную свободу… Она была корабелом с запросами; внимательно дослушав долговязого неопрятного человека в круглых очочках, как бы прячущего свой нелепый рост за страшной сутулостью (практически горб), Татьяна подумала, что неплохо бы с ним — ну, как это говорят, — познакомиться, что ли. При этом не надо забывать, что дома в Петербурге у нее оставался, прямо скажем, муж-коллега (совсем неплохой армянский мужчина-горнолыжник, по имени, как ни странно, Макбет, что для мужчин этой нации, впрочем, дело обычное), а также двое красавцев-полукровок пубертатного возраста.

В гостинице обнаружилось, что номера у них на одном этаже — буквально через стенку. Татьяна сама по себе женщина была прямая, а после банкета у моряков и вообще осмелела: возьми да и зайди к Кастальскому по-соседски за ножом, несмотря что заполночь. Незатейливый мотив был правильно расценен поэтом как чистая условность и вызвал улыбку. Вернее даже усмешку. Усмешка оказалась неприятной. Да и сам поэт, будем откровенны, не особенно радовал собеседника обаянием, являясь человеком сумрачным, презрительным и равнодушным к каждым отдельным людям. Он внимательно прислушивался к себе и знал себе цену. Цена была высокой.

Он и не подумал привстать с кресла. Креслице было низкое, неудобное, отчего острые колени Кастальского почти достигали его острых ушей. Длинные руки болтались между ног, и во всем тощем облике с этой напряженной сутулой холкой было что-то дикое, хищное. Волчье.

Небритое лицо разрезали две глубокие вертикальные борозды — вот, собственно, и вся улыбка (усмешка). Глядя на него, невозможно было предположить, что этот волчара с неряшливой, татарской какой-то бороденкой способен, ну, скажем — к напряженному поиску оптимального слова, и словом этим может быть, допустим, «амальгама». Впрочем, зубы Кастальский имел крупные (волчьи) и хорошо очищенные. Рубашки стирал редко и никогда не гладил.

— Нож? — осклабился Кастальский и насмешливо глянул на гостью поверх очков в тонкой оправе, совершенно лишних на его волчьей роже и чудом державшихся на самом кончике носа. — Нет проблем. Водочки-то выпьете?

— Выпью! — расхрабрилась Татьяна-корабел.

Глотнув водки, Кастальский положил руку Татьяне на правое колено, высоко открытое по случаю складных, как отмечала общественность, ног.

…Боролись, как нанайские мальчики: неторопливо и декоративно. Татьяна жесткие руки Кастальского всячески отвергала, плотно сдвигала колени и отворачивала рот. Рот, однако же, помимо ее воли раскрывался, и грубый Кастальский целовал ее, как хотел, колол своей дурацкой бородой и погружал хищный клюв в Татьянины волосы, темно-седые у корня. «Ну брось, ну давай…» — сопел Кастальский. «Не хочу я, понятно тебе, не-хо-чу!» — громко и убедительно шептала Татьяна, прижав губы к хрящеватому уху поэта. «Только, ради бога, молчи», — приказал Евгений, да так вдруг нежно, что Татьяна обмякла. И вышло довольно хило. Так называемый Макбет был куда грамотнее, он был большой армянский мужчина; другие габариты, другая фактура — привычка. Тонкие кости Кастальского, его покатые плечи и узкие бедра слишком напомнили корабелу ее мальчиков, которых она еще два-три года назад купала. Тощий, длинный Кастальский озадачил Татьяну, ей было как-то неудобно обнимать его за шею, выпуклая спина мешала, но руки при этом не находили опоры.

Легким ветром Кастальский пронесся сквозь корабела, едва взбороздив ее лучезарную гладь, — и как бы отключил связь, дал отбой, пережив радость не более сильную, чем при утолении жажды. Хорошая сигарета доставляла ему существенно больше удовольствия. Немедленно прекратил, уставший и сонный, рыскать своими уверенными руками и пробормотал сквозь сон: «Ну чего ты, все же отлично».

Все было вовсе не отлично. Татьяна всхлипнула и резко, отчетливо, как при магниевой вспышке, вспомнила своего выдающегося Макбета в снежном ореоле. «Какого черта… Мы же с вами совершенно чужие люди…» — опираясь на локоть, она зорко вгляделась в хмурое лицо, запрокинутое рядом на подушке и свистящее своим наглым носом. «Сильный аргумент», — скрипнул Кастальский и захрапел окончательно.

Утром Кастальский постучался к ней в номер и сказал без улыбки: «Вы просили нож? Вот, пожалуйста».

В аэропорту «Пулково» Макбет выделялся из толпы неистовым взглядом и кирпичным горным загаром.

— Что вентили? — спросил, целуя.

— Вентили ни к черту, — честно ответила корабел. — У тебя лучше.

— Ай, джан! — расхохотался Гамлет, он понимал простые шутки. Глядя на его сахарный оскал, Татьяна внутренне содрогнулась.