Барабанные палочки - Боссарт Алла - Страница 16

Он довел старушку до дому и понял, что уходить ему нельзя. Вдова твердо стояла на своем — к ней вернулся молодой муж на двух здоровых ногах.

Коля рассматривал книжки, валявшиеся повсюду. «Маечке и Сане с любовью. Булат», «Маюша, Саняша, не вижу повода не напиться! Серг. Довл.», «Все мы не красавцы, кроме вас! Попов — с завистью», «Любимому со-бутыльнику, со-автору и со-седу. Что я без тебя? Гия», «Моим драгоценным Майе и Саше — благодарю за счастье дружбы. Белла»…

Из толстого тома Пушкина (Коля проверил, нет ли и там автографа) вывалился плотненький конверт. Заглянул — и поперхнулся: пачка стодолларовых купюр.

— Саняша! — позвала Майя с кухни. — Ужинать!

Между тем собаки, развивая счастье дружбы, носились по комнате, отнюдь для этого не предназначенной, пока не своротили одну из газетных башен. Тут у Коли вообще глаза на лоб полезли. Рухнувшие газеты оказались сейфом, откуда, трепеща, посыпались-полетели купюры, вообще никак не скрепленные, даже какой-нибудь там аптечной резинкой: серо-зеленые доллары, красиво перемешанные с голубыми тысячами, розовыми пятерами…

Кое-как Коля восстановил постройку, деньги же (совершенно потеряв голову и нравственный закон внутри нее), по примеру немецкого аристократа-неформала Курта распихал по рюкзаку.

Отправляясь спать, Майя попросила:

— Посиди со мной, Сашенька, я ужасно сплю последнее время… Все думаю — как ты будешь без меня? Ты ж даже не знаешь, где что лежит, где очки, где деньги…

Коля напрягся. Но старуха не выдала тайну трех карт, полепетала еще с минуту, вынула челюсть и тихо захрапела.

Ряба не успокоился, пока не нарыл ровно одиннадцать тысяч баксов. В окнах уже светлело, на розоватое небо, рождая неприятные ассоциации, налезало в конце бульвара здание «Лук-Ойла». Коля решил перекурить, но прежде заглянул к Майе. Вдова лежала тихо-тихо… Что-то уж слишком тихо. Взял с тумбочки старинное зеркало в ореховой рамке, поднес к синим губам… С ужасом вспомнил Меламеда с синей полосой на шее.

— Пиря, — шепнул, — уходим!

На солнечной улице ему еще долго мерещился скулеж бедного Клавдика за дверью.

Сейчас, как никогда, нужна была удача. На одиннадцатой по счету лавочке Рождественского бульвара сел и, зажмурившись, вытянул из рюкзака купюру. Оказалась тысяча. Глянул номер: 7791447. Две семерки и две четверки подряд — хорошо. 4 плюс 7. Тоже хорошо. С другой стороны общая сумма — 39. Глухо, как в танке. Коля решил испытать судьбу иначе: набрать номер купюры на мобильном. Если телефон ответит, загадал он, и это будет женщина, — ему повезет (он не знал точно, как и в чем, но уж какое-нибудь перышко да уронит жаркая птичка). Если же такого номера не существует, или абонент недоступен, или голос будет мужским, — ждет подляна. «Але, але, — запищала трубка детским голоском. — Ма, это ты?» Где же эта блядская мама в такую рань? — злобно подумал Коля, поднимаясь. Его блуждающий взгляд уперся в угол дома напротив. Две большие белые единицы на синем поле зазвенели, как спущенные с тетивы две стрелы.

Что интересно, Рябинин не испытывал никакого стыда, даже неловкости. Однажды в ранней юности он украл в довольно близком доме старую книгу, до сих пор помнит какую: академическое издание «Золотого осла» Апулея. Просто взял и унес. И продал в букинистический. Тогда как раз его Ленка — круглая коленка залетела, и нужны были деньги на аборт. Так он даже оценщику в магазине не мог в глаза смотреть. А хозяин «Осла», отец однокурсника, являлся ему во снах целую неделю, до крови царапая совесть то ли вилкой, то ли шпилькой.

А тут — ну ни малейшего раскаяния. Скорее всего, это можно объяснить тем, что Коля видел себя отчасти как бы наследником Изволова, поскольку чтил его, точно гуру. То есть — духовного отца. Кроме того, Майя умерла, а детей, он знал, у них не было. К тому же именно сейчас, как тогда с Ленкой, ему до смерти нужны были деньги хотя бы на дорогу до Сантьяго (идея лесопилки овладела им, как ментовка Женя, ехать он решил по-любому, хоть чучелом, хоть тушкой, хоть совсем один; а Валька-гусыня еще пожалеет, но он, так и быть, ее простит и выпишет к себе на остров Санта-Инес, когда станет окончательным миллионером).

На новой станции «Трубная» они с Пиратом сели в полупустой вагон, чтоб ехать к себе на «Чкаловскую». Коля немедленно заснул, задремал и Пират.

Псу снился черненький лохматый карлик на залитой светло-серым солнцем аллее (как известно, собаки видят мир черно-белым). Малыш говорил Пирату: когда у меня был хозяин, мы жили весело, у него тоже было четыре ноги, он, как и твой, любил пить из бутылочки на этой самой скамейке и разрешал мне бегать по газону. С хозяйкой стало совсем скучно, но если и она вдруг исчезнет, приходи за мной, один-то я пропаду. Само собой, отвечал Пират.

У Коли же, напротив, сон, по обыкновению, был в «красочных цветах» (так озаглавил Федька красно-зеленый «черчеж» велосипеда).

В этом сне ему, что характерно, явился тоже карлик. Маленький бородатый человечек в синих очках и синей же беретке. Штаны имел короткие, красные, с гульфиком и бубенчиками. И рожа совершенно продувная. Он скакал верхом на костыле и кричал Коле: «А твои где костыли, дровосек хренов? Без костылей на лесопилку нельзя!» Тут он оказался сразу непосредственно на лесопилке, которая являла собой хмурое подземелье с бетонными стенами в потеках сырости. Карлик сидел рядом, на узкой пионерлагерной кровати с панцирной сеткой без матраса и тянул к себе рюкзак, о котором Коля не забывал даже во сне. Он изо всех сил пытался вспомнить, как называли число одиннадцать, когда в детстве играли на даче в лото. Это, понимал Коля, было сейчас самым главным: что кричали, вытянув бочоночек «11». Тогда зловредный малыш небольно чем-то стукнул Колю по голове, и рюкзак, вырвавшись из Колиных рук, сам помчался прочь на коротеньких ножках. Карлик стрелял в него из костыля и блеял: «Меламе-е-ед… Меламе-е-е-ед!», продолжая барабанить Колю по темечку. Барабанные палочки! — вспомнил Коля — и проснулся.

У его ног скулил Пират. Тетка в фуражке с красным околышем постукивала Николая по макушке острым ногтем: «Эй, гражданин, не спи, замерзнешь! Поезд следует в депо!» Рюкзака не было.

6

Валя проворочалась в слезах всю ночь, а когда часов в восемь уснула, грянул Моцартом мобильный. Валя нашарила телефон, бубня: «Что, не выдержал? Лесоруб…»

— Валя! Валя! — запричитала трубка. — Это вы, Валечка? Валечка, горе какое!

Сердце ухнуло.

— Коля?! Что с ним? Кто это?

— Валюша, — нараспев ныл старушечий голосок, — горе у нас, детка… Телефончик вы мне оставляли, помните, на всякий случай? Вот он и случился, случай-то! Померла наша Майечка Михална… Я соседка, баба Оля, помнишь, Валенька, милая… Захожу нынче, у меня ключи, я в магазин ей хожу утречком, за хлебцем, кефирчик там, словом, по-соседски… В зале кавардак, будто упала она, что ль… Я — в спаленку… А она-то, голубка — лежит в кроватке, как ангел, и не дышит. Добралась, стало-ть, до кроватки, да и померла… — баба Оля всхлипнула. — Я энтого-то, Клавдя-то, взяла покаместь, но у меня ж две кошки, Валь, а кому его? Ты б энто, приехала б, а?

Валенсия растерялась. Очень жалко чудесную Майю, слов нет… Но что она поедет? Зачем? Федьку надо в школу, и Наточка…

— Сейчас никак не могу, баба Оля. Детей не с кем оставить. Вы извините… Может, вечером?

— Да что уж, мы понимаем… — было слышно, как старушонка поджала губки. — Кому мы, старые карги, нужны…

В это время щелкнул замок, и в комнату влетел ликующий Пират. Встал передними лапами на диван и приветственно облизал Вальке лицо. Коля вошел серый, как оберточная бумага в советском магазине. Лицо на нем, конечно, было — но лучше бы его не было… Продолжая прижимать к уху телефон, Валя вылезла из постели, обняла любимого, забормотала сквозь слезы: «Родной, зайчик, я уж думала… Нет, баба Оля, это я не вам. Приеду, да, да. Да, говорю!» — телефон полетел на диван.