Барабанные палочки - Боссарт Алла - Страница 14

3

Коля с Федей пили чай и играли в скрэббл.

Это была любимая игра обоих. Федя немыслимо много для ребенка ХХI века читал и знал очень много слов (довольно часто не понимая их значение — подобно многим россиянам с лапшой в виде тюнинга на ушах). Коле же доставляло неизъяснимое наслаждение комбинировать на доске буквы — своеобразная компенсация недовостребованной предприимчивости, знаковая проекция реальности. Отнюдь не лох, Коля, как правило, упускал жар-птицу успеха, уже почти обжегшись об ее хвост. Он так нежно и Александра Изволова полюбил, потому что в самых, как принято считать, сокровенных высказываниях — дневниках и записных книжках — нашел идеал, к которому стремился: не борца, но созерцателя, который построил себе шалаш, как Ленин в Разливе, и наблюдал оттуда за идиотским и сокрушительным полетом валькирий, посмеиваясь и бормоча под сизый нос алмазные фразы… Забегая вперед скажу, что, к большому сожалению, Ряба ничему у писателя не научился. Его гипнотизировало, что тот умер в возрасте 88 (!) лет закоренелым алкашом, что был искушен в поражениях… А следовало бы увидеть, куда воспарял вечный солдатик одноногий в своем пороке (подобно другому любимому Колей гению), и что к поражениям своим относился как к победам, почему в конечном счете и победил.

Второклассник Федька выигрывал 234:212 (22, автоматически вычел Коля, и это его порадовало). Паренек только что поставил слово «фашист» через красное поле, что дало ему 81 очко, и паршивец скакал по дивану и хохотал во все горло, а старик Пират тявкал и хватал его за спущенные колготки.

— А ты хоть знаешь, что такое фашист? — Надо было срочно накачивать сдувшийся авторитет.

— А ты знаешь, что такое калямбалям? Вот Пиря знает, — Федька упал на спину, втащил на себя безропотного Пирата и беспощадно его тискал.

— Нет, ты мне ответь, вундеркинд! Кто такие фашисты?

— Ну кто-кто… Ну вот немцы…

— Немцы? И мой друг Курт?

— Не, Курт нормальный дядька. Мы у него жили. Он меня в зоопарк возил.

— Ты в Германии тем летом видел кучу немцев. Они что — фашисты?

— Да отстань ты! Играй!

— Фашист, Федор, это такая сволочь, которая хочет всех людей других рас и национальностей превратить в рабов. И вообще поубивать.

— А что такое «рас»?

— Грубо говоря, расы — это люди с разными цветами кожи. Ну и вообще…

— Что «вообще»?

Коля был не рад, что затеял беседу.

— Короче, фашизм, это такая поганая идеология, когда одним можно мочить других, потому что они — другие.

— А что такое идеялогия?

— Так, мы играем или как?

В Германии Ряба первый раз подумал о том, чтобы остаться. То есть уехать он хотел давно, и даже однажды уехал, лет десять назад женившись на голландке. (Этот второй брак Николай не считает сколько-нибудь важным событием и даже не вносит Кирсти в свой знаменитый список.) Долговязая любительница «рюськи парников» (пареньков) и голландских грибов была художница и работала только под кайфом. Собственно, из этого состояния она не выходила. Надо признать, денег у Кирсти куры не клевали, ее семафорные глюки разлетались, как семечки, а дешевые грибы продавались на всех углах. Колю поражала эта легитимность наркоты, которая считалась в Амстердаме «легкой». Сам-то он раз попробовал в кафе-шопе самокрутку и запомнил путь из шалмана домой на всю жизнь. Началось все с крокодила, кружащего, как вентилятор, под потолком (растопырив одиннадцать коротеньких ножек), потом часа четыре он переходил улицу, потом вдруг понял, что плетущиеся рядом Кирсти и ее дружки — несомненные убийцы, а дома его неодолимо тянуло выпрыгнуть с одиннадцатого этажа студии.

Замуж за Рябу Кирсти вышла, безусловно, тоже не на свежую голову: пожевала грибков, и посадить себе на шею русского бездельника вдруг «показалось ей неплохой идеей», как говорит лихой герой «Великолепной семерки» по поводу парня, который с голой задницей прыгнул в кактусы. «Давай будем женимся, Коко!» — заливаясь смехом и шампанским, брякнула она на вечеринке. «Заметь, не я это предложил, — согласился Коля. — Никто тебя за язык не тянул». — «Тьянул язик? Я хотель пробовать!»

На одном вернисаже, где запах и дым от «марьиванны» (так прозвали травку русские) можно было резать и вставлять в рамы, Колю познакомили с русским коллекционером. Это был авторитетнейший собиратель и богач: не самый, прямо скажем, кристальный персонаж в арт-бизнесе, но с возрастом теряющий сноровку. Земляки крепко выпили, Коля вспомнил кой-чего из рассказов друга Паши, паренька хотя и простого, но способного и модного галерейщика… «Кто же ваш любимый художник?» — поинтересовался Меламед. «Тулуз-Лотрек. Потрясающая динамика, настоящий кинематограф! Сравните с рисунками Эйзенштейна, Феллини…» Хитроумный Ряба по-хорошему заканифолил старцу мозги, и тот взял его в секретари на место совсем скурившегося голландца.

К тому времени они с Кирсти порядком надоели друг другу. Вскоре Коля переехал к Меламеду, так сказать, с вещами. Иосиф Захарович многому Рябинина научил: искать, находить, покупать, а главное — продавать. Пару лет спустя, когда Коля уже вел документацию по аукционам, частным коллекциям и даже отдельные переговоры с художниками — в общем, когда глухой и полуслепой Меламед практически не мог без него обходиться, — старика однажды утром нашли мертвым в постели с синей (коагулянтной) полосой на шее и глазами, вылезшими из орбит. Собственно, Коля и нашел (вернувшись утром от очередной буренки). Буренка дала показания, обеспечив секретарю алиби. Вскрыли завещание. Рябинину отходили наброски Лотрека из серии «Салон мадам Арденн». Экспертиза оценила рисунки в пятьсот тысяч долларов, что, конечно, чистый грабеж. Из дома ничего не пропало, но опись-то вел тот же секретарь, поди знай! Эти русские такие фокусники, у них у всех по три паспорта, что им бумажку подделать на компьютере!

Год копали. Никаких концов, никаких улик, никого, кроме несчастного Коли с его наследством: все остальное имущество завещано частью Амстердаму, частью (меньшей) музеям России. Наконец, подозрение сняли и стали разрабатывать версию мести русских дилеров, которая тоже завела в тупик.

Коля, между тем, вооружившись ахилловым щитом из гербовых бумаг, решил уехать из этой Голландии от греха домой — забрать маму (международный сертификат инструктора по лечебной физкультуре) и перебраться со своим надежно конвертированным полумиллионом в Америку. Кроме папки изумительных ню, этот дурак вез в подарок другу Паше хорошенькую коробочку, набитую гильзами с характерным смолистым запахом…

На таможне в Домодедово его ждали. Голландскую макулатуру направили в органы, марихуану, само собой, конфисковали, а заодно и шедевры — без объяснения причин. Взятый с «легким» наркотиком, Коля молчал в тряпку и боялся лишний раз вздохнуть. И правильно. На Лубянке нестабильному (вот!) элементу пригрозили за употребление и распространение сроком на самой лютой зоне, где ему, «херу голландскому, жопу раздерут, как Робинзон козе». У мамы, где до отъезда проживал Ряба, произвели обыск, после чего полная сил физкультурница впала в кому. Бумаги тем временем признали абсолютно подлинными и основательными, Колю отпустили, а великий карлик с Монмартра сгинул в недрах прокуратуры с ее экспертными комиссиями. Мама скончалась у Коли на руках, не приходя в сознание и не дожив до пенсии.

Такова была первая попытка бегства от российской действительности в общей канве исторической драмы «Поиски самоидентификации Николаем Рябининым по прозвищу Ряба в России и за рубежом». Тайну своей гибели Иосиф Захарович Меламед унес, как говорится, в могилу. Кирсти написала Коле на так называемое «мыло», что в один из приходов с небывалой отчетливостью видела двух карликов, один из которых был, несомненно, «этот твой Лотрек», а второй говорил по-немецки и вообще сильно смахивал «на этого вашего Путина». Карлики прыгали по груди лежащего Меламеда и тянули его за язык. Что интересно, писала Кирс, мои глюки никогда не бывают фигуративными! Это что-то означает!