Барабанные палочки - Боссарт Алла - Страница 13

Одиннадцатой вскоре оказалась Валентина.

Вся жизнь складывалась таким образом, что 11 стало как бы счастливым числом. Во-первых, родился Николай 11 ноября, каковой факт нельзя не считать счастливым. Одиннадцатилетним он поступил в секцию бокса и через пару месяцев сделал котлету из могучего балбеса Трофимова, который подвергал его казням египетским с первого класса. Курил Рябинин ровно 11 сигарет в день и отлично себя чувствовал. У него была вторая группа крови, что при написании выглядело как 11, и в особо лихую годину молодости он неплохо подрабатывал донорством. Путем сложных умозаключений Ряба связал со своей скромной биографией и личностью тот факт, что Христу при воскрешении было 33 года (легко делим на три). Только абсолютно поверхностный потребитель общественных процессов мог не уловить, что 19 августа 91-го года в сумме дает 110, где ноль удесятеряет силу счастливого числа. События этих дней сделали Колю, как и многих из нас (пусть на короткое время), как бы участниками как бы исторических перемен. Со временем, окончательно разочаровавшись в стране и ее истории, которая, как он понял, составляет цепь грандиозных авантюр, Николай вернулся к простой концепции, что он сам кузнец своего счастья и чего угодно. И тридцатитрехлетним, как Христос, обзавелся своей одиннадцатой любовью, на чем, казалось, и успокоился.

Валька была почти идеальным партнером: терпеливая, толковая, веселая (хотя и плакса), в сексе просто удержу не знала, обладала неотразимой, все понимающей улыбкой и дивной конопатой кожей, а главное — не заводила дурацких разговоров насчет жениться. В смысле официальной блямбы. Я вам больше скажу — она вообще состояла замужем за каким-то моряком (отцом Феди), и жесткий этот мичман, изредка приходя из рейса, категорически не давал ей развода. Так что все складывалось лучше некуда.

Но с некоторых пор Валенсия сначала робко, а потом все настойчивее принялась попрекать Николая его социальной нестабильностью. Сама она лет десять работала собачьим парикмахером (после испанского отделения иняза) и, если честно, Колю кормила. (Родительскую квартиру после смерти матери Ряба проел и прогулял задолго до встречи с Валенсией.)

Поплакав, Валя сладко, подобно наревевшемуся ребенку, заснула. Николай же до рассвета курил на кухне и напряженно думал своей предприимчивой головой. И придумал одну штуку… И до того она ему понравилась, что хлопнул Коля себя по ляжкам и в порядке поощрения вылил в стакан остатки водки.

Его старый пес Пират, верный товарищ в поисках Колей себя, прянул во сне ушами и дернул бровью, как бы говоря: «Ну не знаю, не знаю…»

2

Эту клиентку Валя выделяла.

Здесь ее встречал скотч-терьер, похожий на ее умнейшего крысолова Робсона, которого порвала во дворе стая одичавших псов.

Сама же Майя Михайловна пила с ней кофе или чай, угощала божественными маленькими эклерами… Обеда в доме не бывало никогда. В квартире постоянно горело электричество — люстра с зелеными стеклянными подвесками-трубочками освещала большую захламленную комнату, заваленную книгами, тетрадями, альбомами, журналами и башнями — до потолка — старых газет. Майе Михайловне и ее ныне покойному мужу, знаменитому драматургу плюс инвалиду войны, оставили целиком расселенную коммуналку на Сретенке, где Майя с соседом Саней родились в первой четверти прошлого века. Саня вернулся с войны без ноги и не смог стать актером, как планировал и мечтал. Тогда он сочинил пьесу — молодой солдат возвращается калекой с войны, а его невеста вышла замуж за их общего друга. «Не всякая личная драма является фактом драматургии», — сказала ему завлитша в крутом перманенте. «Это не личная драма. Моя девочка меня дождалась». — «Ну вот и напишите! — обрадовалась кудрявая. — Покажите нам современную декабристку!» — «Да идите вы…» — сказал декабрист и ушел, громко стуча костылями. Умные люди посоветовали ему использовать костыли другого рода: дружбу народов СССР. Майя много и подробно рассказывала Сане про эвакуацию в Самарканде, и следующую пьесу Александр выдал за перевод с узбекского. Этими «переводами» Изволов перебивался, сколько мог. А потом Маечка сказала: лучше умереть с голоду, чем жрать говно. И Саша пошел в литобъединение под руководством известного писателя, давшее, как говорили, путевку в жизнь многим авторам.

И они действительно стали умирать с голоду.

Как-то раз Саня прочитал на семинаре новую пьесу. К пожилой учительнице приходит незнакомая девчонка и рассказывает, что она — дочь ее погибшего на войне сына. Бабушка видит в ней якобы необычайное сходство с сыном и берет ее к себе, выправляя документы на комнату. Соседи встают на защиту площади единым фронтом, потому что бабка сама без году неделя поселилась в квартире, вернувшись из студеных регионов необъятной родины… Но маленькая аферистка живо строит весь «клоповник» и вскоре становится настоящим ангелом-хранителем «бабушки». А через несколько месяцев исчезает вместе с каракулевой шубой одной из соседок. Шубу милиция вскоре возвращает: девку взяли на барахолке. Проходят годы. Однажды в сильно опустевшую коммуналку приходит красивая дама…

«Тамара Васильевна. Теперь ты меня не бросишь?

Клава. Я вас обманула. Мне просто негде было жить.

Тамара Васильевна. Глупая… У меня никогда не было никаких детей. Кроме тебя».

Занавес. И главное, почему-то всем понятно, что, конечно же, бросит!

Пьеса по тем временам (конец 50-х) удивляла героями, настроением, отношениями и сюжетом в целом. Ее поставили в нескольких театрах, хотя идеологического шуму было много. Александр Изволов стал известным драматургом. Был он существом в советском театре совершенно особенным: все, что писал, даже сказки, вернее мифы, настолько пропитано правдой — у режиссеров начиналось кислородное отравление. А через приемные комиссии — ничего, проходило. Большой тонкач был Александр Ефимович…

Работал по десять-двенадцать часов в день, потом снимал напряжение. Сперва обходился соточкой, стаканом… А там уж не мог никак меньше поллитра. Зашивался, «развязывал», снова зашивался и снова развязывал. Пока не умер — в прошлом году. Считается, от пьянства. А с другой стороны — помер Александр Ефимыч совсем уж старым стариком, мало какой трезвенник до таких-то лет дотянет…

Все это Майя Михайловна рассказывала Вале, пока та стригла ее скотч-терьера — вылитую сапожную щетку. Неугомонный песик, безусловно, спас старуху: Валя знала, на что способна собака в пустоте человечьей жизни. И знала, кстати, что уносит с собой умерший пес (она любила Пирата, но он не был ее собакой. И не она была его божеством). Так что в некотором смысле Валенсия была опытней Майи Михайловны, ровесницы коллективизации (непоправимой авантюры советский истории).

Скотчик Клавдий перевернулся на спину, приглашая почесать гуталинное пузо. Валя взяла в ладони квадратную морду, поцеловала: «Корасон мио…» По-русски вышло бы глуповато: сердце мое… Все же собака.

Майя Михайловна сунула руку меж газетных стопок и достала несколько купюр.

— Вот, Валечка, за год до смерти Саняша получил «Триумф»… Нам бы это сокровище да лет пятьдесят назад, когда картошкой с частиком гостей угощали, а уж ливерная колбаса… Н-да. Купили сразу «девятку», остальное распихала, спрятала, чтоб не пропил. Стоит вон, ржавеет. — Старушка кивнула за окно. — А теперь и тратить не на что. Как увижу в газете, что какому-нибудь малышу нужны деньги на операцию — посылаю тыщу-полторы… А на что мне? Помирать скоро, а там еще даже не знаю сколько…

Майя Михайловна была малость «ку-ку», что ее не портило. Валя взяла свою «штуку», Майе она делала скидку. Прощаясь, та подарила ей небольшой стильный трехтомник в желтоватом переплете под старые рукописные страницы, изданный к 85-летию Изволова.

Дома от нечего делать Коля открыл том записных книжек, где было много фотографий маленького человечка с печальным носом пьяницы и хитрыми детскими глазками в набрякших веках, — открыл этот том на одиннадцатой, разумеется, странице, — и его в самое сердце поразила фраза: «не могу напиться с неприятными людьми». С этих пор он стал фанатом Изволова.