Барабанные палочки - Боссарт Алла - Страница 11

Вызвали фашистюги, короче, у меня искусственные роды. От таблеток твоих, сказали, уродом будет, к бабке не ходить. Ребеночек вывалился, весь в говнище, в кровище, глазки зажмурены, ростом с морковку, и цвета такого же, спи, младенец мой прекрасный. А пипка уже вовсю видна. У новорожденных мальчишек вообще яички обычно очень большие — по сравнению с остальным организмом. Я про себя назвала его Митенька. Сказали: мертвый, не парься. Ну, я внешне согласилась, только все равно не верю, я им вообще ничему не верю, в одной передаче так и говорили: врач — от слова врать.

И лежит, значит, этот щенок — не мой, а сукин сын (шучу). Видать она в лесу-то ощенилась, сука-то, всех растащили, а один случайно завалялся. Я его забрала, для очистки совести от греха — перед Богом и мамочкой: она сама виновата, но я не хочу так думать. А почему Гамлет. Так звали моего милого, от которого был тот абортированный в больнице Митенька. Армянин. Хачик, короче. Сволочь беззаветная, чудо мое в перьях. Кафель у нас клал, ну и меня положил. Глаза как чернослив, огонь моих кресел… Беженец из Баку, художник от слова худо. Мама только уйдет, мы с ним и давай — повсюду, кроме холодильника. Есть у меня деревянная тарелка, антиквариант, как говорит старуха с цветами, с того века сохранилась, и вырезано: «ково люблю тово дарю». Вот так и мы. А потом к вечеру быстро-быстро, тяп-ляп, нашлепает плитку сикось-накось, мамочка ему сказала: у вас, Гамлет, руки растут из задницы, я не знаю, какой вы художник, но денег я вам за такую работу платить отказываюсь наотрез, и убирайтесь, в таком плане, что в жопу. Принц датский выискался. А я-то случайно знала, где она бабки прячет: в мешке с клубками (мамочка-то на все руки, вязала на заказ эксклюзив, чтоб обеспечить меня, гадину неблагодарную, лекарствами, от которых уроды родятся). Ну я баксики подчистую и выгребла, и Гамлету моему, пропащему любовничку, всё и отдала. Он ручки мои в цыпках с грязными нестриженными ногтями целовал, целовал, и слезами капал, капал с усов, ты моя, короче, Офелия. Офелия-кафелия.

Я не люблю ходить на улицу. С улицы в дом входишь, ровно как в камеру на тридцать человек. Я хоть и не бывала, да зато бывала в больнице. В камере-то небось похуже, а? В больнице хоть сортир есть, а в камере всё тут, под носом. Старуха с цветами приперлась, хотя ее никто не звал — что ж, Глаша, у тебя такая вонь, убралась бы, говно за своим кабысдохом вынесла. А то хочешь, я приберусь, недорого возьму. Господибожемой, да что ж они все, хуже тараканов, лезут и лезут, лезут и лезут! Спиной повернулась и покарабкалась к себе на чердачок под названием «мансарда». Гамлету туда не добраться, бедному, так что воняет вроде как поменьше. Я там сплю. Вернее, раньше спала, до того… Ладно, потом.

Спать — вот что я люблю. Во сне не надо ничего делать, и тебя самой как бы нет, вернее, нет в общей жизни, а жизнь — только для тебя. Во сне всегда тепло, даже когда матрас сыроват, все равно тепло. На улице, допустим, промозглая слякоть, а ты зарылась в тряпье, укуталась старым ватным одеялом с головой, лежи себе, как Христос за пазухой, ни о чем не думай. А то как начнешь думать — обязательно мысли мотаются по кругу, грохоча, быстро, страшно быстро, будто колодезный ворот, если бросить вниз ведро на цепи… Про черный лес, про пустую дорогу, заваленную глинистой грязью по колено, про Бога, которого называешь в уме — хуль. Это и называется богохульничать. А кто ж он, если не хуль? Зачем бросил меня, не лучше мамочки? И думаешь всякий раз, как за водой идешь: а ну как этой железной рукояткой от ворота, на полном ходу — да по зубам?

Нет! Уснуть и видеть сны, как говорил еще один Гамлет. Не много ли вас, ребята? Уснуть, и видеть сны, вот благодать и счастье, какого не понять вам никому, нормальные уроды! Зеленое солнце, белая птица, клюв острый словно иголка рвет мне вену чтоб я заснула ах эта грязная простыня вся в пятнах как кожа на руках моей мамочки когда она умирала и звала меня а я не пришла не захотела пусть умирает и никто не будет ко мне приставать и поучать! Белоснежный попугай, зелененькие щечки… Это моя мамочка. Мне снится, что я летаю над ней, а она отмахивается от меня, как от летучей мыши-упыря, дай умереть спокойно, упырь, говорит она мне во сне. Врач сказал: недолго осталось, неделя-другая. И всё успокоится… А чтоб не мучилась — вот катетер, подключишь к капельнице и откроешь этот краник, когда сильные боли. Это он так считает. А я так не считаю. Лекарствами не поможешь. Помочь себе человек может только сам. Я убедилась на собственном опыте. Поэтому повернулась спиной и ушла к себе на чердачок, а чтоб не слышать ее криков (чтоб ты сдохла, тварь! — сама скоро сдохнешь, — так мы с ней примерно общались), — включила плеер и слушала Фредди Меркьюри. Он умер от СПИДа, бедняга. А мама умерла, как они считают, от рака. На самом же деле она вовсе не умерла, а просто бросила меня и оставила одну с этими птицами. С зелеными попугаями, которые клевали меня и шипели, и били по голове крыльями. До тех пор, пока я их не сожгла.

Они вломились через люк в полу, стали сбивать огонь одеялом, а потом залили всё какой-то пеной. Сквозь эту пену, сквозь облака взбитых сливок, меня тащили жуткие мужики, стянули сзади локти ремнем и примотали руки к туловищу, а я лягала их и кусалась. Одного до крови укусила, а он мне, такой: ах ты, блядь, у тебя же небось еще и СПИД. Жалко, одеяло сгорело. Да и чердачка в целом жалко.

В больнице я сообщила, что я любовница Фредди Меркьюри и он заразил меня СПИДом. Они соглашались со мной, думая, что это бред. Уроды! Когда я говорила мамочке, что все ее друганы, все мужчины, которые к нам приходили, спали со мной, — она тоже считала, что это бред. Но я ее убедила, и она прогнала всех, и выла по вечерам от тоски, потому что с ней все разосрались, а я подслушала, одна тетка говорила ей: достала ты нас со своей идиоткой! Идиотка — это я. А они нормальные.

На самом деле, конечно, я с этим вонючим мудачьем спать и не думала, хотя они были бы не прочь. От меня вообще у мужиков — слюни до полу, сопли пузырями. Старые, пузатые, лысые, перегаром прет… Мамочкин фасончик. Охота была! Я ж молоденькая, полненькая такая, очень сексуальная. Мне даже доктор мой говорил: вы, Глафира, девушка сексуальная, вам необходимо жить половой жизнью. Но с одним кем-нибудь, с приличным парнем (имея в виду себя), а не со всеми подряд, а то вы чего-нибудь подхватите, еще и от этого вас лечить. Вот, к примеру, что вам снилось, допустим, сегодня? Я такая говорю — вы, доктор. Вот будто вы ко мне приходите в мой тайный вишневый сад, и мы с вами под яблонькой живем половой жизнью. Он засмеялся и сказал сестре: может, электрошок вкатить ей по полной, чтоб не хамила?

Ах! Вот Фредди — это да. Такой красивый, весь мускулистый, ноги длинные, только зря он их бреет (я люблю, когда мужчина волосатый, как мой Гамлет, — не пес, конечно, а хачик мой). Нес меня на руках по нашей улице и пел мне одной, как Высоцкий — Марине Влади. А бабы у калиток стояли, в том числе и старуха с цветами, кидали букеты и каркали, словно чайки над морем: Глашка-то, дуррра-дуррой, а подцепила Фредди Меркьюри! К сожалению, доктор был прав, подцепила я и еще кое-что. Фредя-педя. Хотя в больнице уговаривали — нет у тебя ничего, никакого СПИДа, успокойся, анализ хороший, только тромбоцитов многовато. Тромбоциты. Хорошее слово. Похоже на музыкальный инструмент: все утро под окном кто-то играл на тромбоцитах. Гремели тромбоциты и литавры, когда меня везли на катафалке, катили с музыкой небесной и подземной, и в процедурной распинали руки-ноги, пристегивали к длинному столу. И прижимали к вискам металлические пластинки, и голову мою раскалывала молния. Хватит, кричала я, не надо больше, я больше не буду блевать и писить под себя! Пожа!.. Не нааа… бляаа… И взлетала в ослепительный свод, так стреляют искры в костре или масло на мокрой сковородке. А там ждала мамочка в короткой шелковой рубашке, как показывают в рекламе, протягивала ко мне руки и плакала: я не давала согласия на шокотерапию, бедная моя детка…