В годовщину развода. Пусть вспыхнут пожары (СИ) - Вьёри Аня - Страница 14

– Что не надо? – хмурюсь я.

Неужели она об отъезде?

– Подписывать наспех ничего не надо! – твердо произносит моя девочка, оборачивается к матери. – Бумаги же могут подождать до вечера?

Глава 17

Марина

– Действительно, Лешенька! – свекровь кривится, будто ее заставили лимон вместе с кожурой откусить.

Губы в ниточку, нос дергается.

– Вечером спокойно, в одиночестве, – она специально выделяет это слово, – всё прочтёшь и… – голос срывается, она рвано вдыхает, закашливается, – Я же надеюсь, ее вечером тут не будет?! – выпаливает уже открытым, почти оскорблённым тоном.

– Не будет, – спокойно кивает Лешка, забирая бумаги из руки матери.

Зубы он при этом сцепил так, что желваки на скулах выступили, и смотрит не на нее, а куда-то в стену.

– Её вечером здесь не будет. Ты позволишь? – он взглядом показывает на дверь. – Нам пора ехать.

– Прекрасно! – шипит эта стервь, резко поджимая губы. – Я надеюсь, ты после заедешь домой.

– Я дома, – бурчит Лешка, как будто продолжает давний спор.

– Я имею в виду к нам с Кириллом, – тут же поправляется свекровь, вытягивая шею, точно цапля.

– Нет, не заеду. У меня ребёнок на руках, – почти скучающим голосом отзывается Филатов, но я-то слышу, как под этим «скучающим» дрожит сталь.

– Лёша! – бывшая свекровь вжимает голову в плечи, жмурится, будто её шибанули ярким светом, хватает себя сначала за виски, потом за горло. – Лёша, ну это же не твой!

В груди у меня что-то мерзко хрустит.

– Мам! – повышает голос Филатов, и воздух в комнате словно становится плотнее. – Марины тут не будет, а у меня ребёнок на руках. Ещё вопросы?

Его мать выпрямляется, как солдат на параде, подбородок под «смирно» выворачивает.

– Нет, – цедит таким голосом, что по коже бегут мурашки.

И, чуть ли не чеканя шаг, выходит. Каблуки выбивают по полу злой марш. Дверью хлопает так, что звенят ключи в ключнице. Даже не оборачивается. Только запах её дорогих духов ещё пару секунд висит в воздухе, как удушливое напоминание.

– Отлично! – шипит Лешка, глядя в окно, как за ней закрывается калитка. – Давай, собирайся…

– Леш… – я делаю шаг из последних сил, у меня подкашиваются ноги, и я буквально сползаю на банкетку в коридоре. – Почему ты так ответил?..

– Как? – хмурится мой бывший муж, резко оборачиваясь.

Он еще не успел снять эту свою «боевую маску», и от этого его лицо кажется жестче, чем обычно.

– Ребенок, – смотрю я на Филатова с упреком, – Не «сын»…

Голос у меня получается тонким, рвущимся. Я смотрю на Лешку с горечью, которая подступает к горлу.

Как так можно?

Мальчик и так потерял пять лет. Он и так жил без отца. И что, теперь Лёшка долго будет утаивать это от родственников? От друзей? От соседей? Снова прятать, снова делать вид, будто Тим – «просто ребёнок»?

К слову, у Тимофея в графе «отец» записан именно Филатов. Это не менялось даже после развода. По бумагам Тим – его сын. Настоящий, законный.

Уж не знаю, почему бывшая свекровь в своё время не добилась обратного, но…

Сейчас то, что Лёшка назвал Тимку не сыном, а просто ребёнком, вонзилось раскалённым копьем мне прямо в подреберье. Туда, где у меня вместо желудка сейчас сплошная рана.

– Марин… – Лешка приседает передо мной, ловит мой взгляд.

На лице у него целая буря: злость, вина, растерянность, страх… Всё намешано в один темный, тяжелый коктейль. Но я не могу до конца это прочитать. Наверное, потому что мне плохо.

А может, я просто не всё в этой жизни понимаю.

– Что, Марин… Он же твой сын! – шепчу я, хотя внутри всё орет. – Или ты хочешь ещё парочку тестов сделать?

Я не выдерживаю и улыбаюсь. Нехорошо, криво. Улыбка тянет кожу на скулах, понимаю, что выгляжу зло, наверное даже безобразно.

– Нет, родная, – пальцы Лёшки впиваются в мои икры, будто он боится, что я сейчас возьму и растворюсь. – Нет! Да чёрт возьми…

Он падает на колени передо мной, запрокидывает лицо к потолку. Вены на шее вздуваются от ярости, кулаки сжаты так, что костяшки белые. Я вижу, как он пытается подобрать слова, как проглатывает одно, второе, третье. Кажется, он хочет вывалить на меня всё сразу, но…

Видимо, считает, что не время.

– Понимаешь… – наконец начинает он, кусая губу чуть не до крови. – Тогда, когда ты исчезла…

– Исчезла? – я усмехаюсь, но выходит хрипло. – Интересный глагол.

– Не перебивай, – качает он головой, закрывая глаза на секунду. – Потом разберёмся, – выдыхает тяжело. – Так вот…

Он морщится, как будто у него самого в животе сейчас нож поворачивают.

– Я перепроверил тест… – слова даются ему с усилием. – Я заказал независимое расследование. Там, в лаборатории… – Лёша поднимает на меня внимательный, почти пронизывающий взгляд. – Моя мать сдавала Тимохин биоматериал и свой. Это точно.

В коридоре становится холодно. Или это меня знобит.

– Тот тест не показал родства, – уже почти шепотом произносит Лёха. – И это тоже точно.

Он замолкает, но при этом не отводит взгляда. Не прячется. В упор смотрит – и будто ждет,моей реакции.

– Как? – качаю головой, чувствую, как липкий пот проступает по спине. – Как это возможно?

– Я бы это тоже хотел понять, – криво улыбается Лешка.

Это даже не улыбка, а судорога. – Только для начала мне надо отвезти тебя в больницу. – он резко встаёт, протягивает мне большую теплую ладонь, – Прямо сейчас.

Глава 18

Лешка

Мать считает меня идиотом.

И, если честно, я ей долго подыгрывал. Потому что когда на тебя смотрят, как на мебель, тебя, по крайней мере, не пытаются убрать.

Может, я и не все понимаю, но я отнюдь не слепец. Я вижу, что она подсовывает мне на подпись. Обычно возвращаю без скандала, с милой улыбкой. Иногда говорю, что «я там кое-какие мелочи заменил», иногда не говорю. Но всегда меняю.

Я уже скоро дипломированным юристом по международному праву буду с ее выходками. Такие она заковыристые формулировки добавляет в эти, так называемые, доверенности… Знать бы, кто ей это нашептывает… Кирилл? Вряд ли. Он не настолько умен.

Одни формулировки чего стоят! «Право представлять во всех организациях, в том числе, в кредитных» .

Вот без « в том числе» это чистая формальность. А как только появляется слово «кредитные» это наглый грабеж средь бела дня.

Или это ее… Право подписи Филатову Кириллу Алексеевичу … с правом передоверия! Черт возьми, что значит, с правом передоверия?

Иногда она добавляет совсем изящное: безотзывная доверенность.

И это уже не просто бумажка – это кандалы с бантиком. Наручники для постельных игр, только вот под розовой опушкой военная сталь.

Только вот я никогда ей ничего не высказывал… Мне это было не интересно. У меня попросту не было сил… Жить, развиваться, воевать… Без Маринки ни на что не было сил.

Фирма отца, худо бедно, держалась на плаву – там очень грамотные кадры. Развития нет, но и… Положа руку на сердце, я бы тоже был фиговым директором. Я не мог. Физически не мог. Я думал только о Маринке. И о том ребенке. Который, оказывается, мне все-таки сын.

В моих интересах было сыграть в дурачка и исчезнуть. Так я убивал сразу двух зайцев: во-первых фирма продолжала существовать, а во-вторых, я тоже мог спокойно существовать.

Жизнью это нельзя было назвать. Меня не трогали, не пытались нейтрализовать, устроить переворот или что-то в этом роде.

Меня все устраивало.

Ровно до того момента, как я узнал, что Тим – все-таки мой сын. Мой.

В этот момент возникла куча вопросов.

И желаний.

Основное из которых – убивать!

Но нет. Надо понять, сначала понять. Как так вышло, что тест между моим сыном и моей матерью отрицателен?

Как так получилось, что все наследство на мне, а ее вообще полностью обошли в завещании?

Как так вышло, что я нанимал лучших сыщиков найти Марину, и все они возвращались ко мне ни с чем?