В годовщину развода. Пусть вспыхнут пожары (СИ) - Вьёри Аня - Страница 13

– У тебя не та форма рака, что подозревали в поликлинике, – впиваюсь пальцами в собственные волосы, – Я ни хрена в этом не понимаю, но там какая-то куча нюансов! – вскидываю руки, не знаю, куда себя деть.

Хочется провалиться сквозь землю или в принципе исчезнуть с лица земли, только я не могу себе этого позволить. Я обязан. Я должен.

– В общем надо лечь в стационар и под контролем врачей провести тесты на лечение! – морщусь, вспоминая слова Маркова, – Там берутся пробы, в лаборатории смотрят реакцию тканей, потом реакцию твоего организма…

Шумно сглатываю.

– Если они смогут, то даже химия не понадобится, – хриплю…

– В смысле? – Маринка склоняет голову, недоверчиво на меня смотрит.

– Ну вот так! – я чуть не подпрыгиваю, – Это мне сейчас врач сказал! Правда, просил тебе не говорить, потому что … – осекаюсь.

И ежу ясно, почему.

Потому что он не уверен.

Но…

Я должен дать ей хоть крохотный луч надежды!

Она же… Она перестала бороться, она чуть ли не в саван уже облачилась для моего удобства! Все! Документы подготовила, фотографии подписала! Дело сделано!

Э не-е! Так не пойдет! Пусть я буду подонком, но я не позволю! Не дам!

– Ты не умрешь, слышишь? – шепчу, – Ты не умрешь!

Маринка дышит так, словно задыхается, прикладывает руки к груди, пытается что-то сказать, но издает лишь полу стон - полухрип, слезы катятся по ее щекам, она судорожно их утирает ладонью.

– Маринка! – падаю перед ней на колени, стискиваю пальцами ее щиколотки, – Маринка, ты будешь жить! Я клянусь тебе, будешь! Пусть я сам сдохну, но ты будешь!

Она вздрагивает, смотрит на меня так, будто впервые в жизни увидела, но… Тут с улицы раздается лай собаки…

– Что? – подкидывается она.

– Щас узнаю! – распахиваю дверь…

Но мне даже не нужно выходить в коридор, чтобы все понять…

Голос.

Елейный, снисходительный, фальшивый…

– Леша! Лешенька! А что это у тебя за мальчик во дворе?

Не дождалась.

Приехала сама.

Мать.

.

Глава 16

Марина

Он молчит.

Плечи поднял, губы сжал, руки на груди скрестил, подбородок опустил… Весь стал угловатым, колючим, словно к бою готовится, а не мать встречает.

– Мама? Зачем ты приехала? – спрашивает так резко, что только слепоглухонемой не поймет, что ему тут не рады.

Но тон бывшей свекрови не меняется:

– Лешенька, ну я понимаю, что тебе в город ехать не хочется, – она делает тягучий, показательно тяжелый вдох, как актриса на дешевой сцене, – я сама приехала… – вздыхает сочувственно и немного утомленно, будто героиня-страдалица. – Подписать-то надо.

Я почти вижу этот ее фирменный жест – как пальцы к виску прижимает, как горла мимолетно касается: «я бедная несчастная женщина, никому не нужна, никто не помогает, только я для всех стараюсь…»

Тошнит.

Только, кажется, сейчас не от болезни.

– Мам, ты ошибаешься, – Лешка жестко обрывает, – мне в город ехать хочется, и, более того, – надо. – Делает ударение на каждом слове. – Вот прямо сейчас надо уезжать. Давай быстро бумаги и… – он спотыкается на полуслове, будто язык сам отказывается дальше с ней разговаривать. – Извини, но мне надо ехать.

Повисает пауза.

Густая, липкая, мерзко вибрирующая… Такая, которую можно пощупать руками. Такая пауза, во время которой вздохнуть боишься.

И тут из окна доносится лай пса и тонкий мальчишеский смех – такой живой, звонкий, настоящий. От этого контраст с атмосферой в коридоре становится почти невыносимым.

И вот бывшая свекровь уже совсем другим голосом – напряженным, подозрительным, тем самым, от которого у меня когда-то холодели руки – повторяет свой вопрос:

– Лёша, – протягивает она, и в этом «ё» уже звенит сталь, – что за мальчик у тебя во дворе играет с собакой?

У меня внутри все леденеет. Словно кто-то внутри железным кулаком сжал горло, и я вдохнуть не могу.

Только сейчас понимаю, как же я всю жизнь ее боялась, этой женщины. Ее пытливого, оценивающего взгляда, ее всегда снисходительного смеха, ядовитого блеска в ее глазах.

И я снова, как наяву, слышу Лешкин голос: «Не думал, что ты такая трусиха!»

Да, трусиха! И хочется спрятаться, хочется сбежать, чтобы она меня никогда больше не увидела, не вспомнила о моем существовании, не дай бог не узнала, что победила, что ей удалось сжить меня со свету…

Только вот сейчас на кону не я. Сейчас эта дракониха интересуется моим сыном.

И его я не отдам. Ни за что не отдам.

Собираю все свои силы в кулак – по крупицам, по осколкам, – встаю с постели. Мир чуть плывет, в висках гудит, но я шагаю вперед!

Этого достаточно. Достаточно, чтобы дойти до Лешки, который стоит в коридоре.

Ощущение, что у меня под ногами лед. Тонкий, подплавленный солнцем, скользкий. И если я даже не поскользнусь, то он обязательно треснет. Судорожно хватаюсь за Лешкино предплечье. Просто повисаю на нем, но при этом стараюсь улыбнуться, чтобы эта змея ничего не поняла!

Меньше всего хочу, чтобы она знала. Кто угодно, только не она.

Вскидываю подбородок, радостно смотрю на изумление, которое искажает ее когда-то красивое лицо, и спокойно произношу:

– Это Лешин сын! – выдыхаю и очень отчетливо вижу торжество во взгляде Филатова. – Наш с Лешей сын.

.

Лешка

Мать резко меняется в лице. Все ее сострадание и полустарческая слабость моментально растворяются, и передо мной появляется обычная базарная хабалка. Стыдно признать, но в этот момент я отчетливо понимаю, что именно это истинное лицо моей матери. Я уже видел его. Однажды. Тогда подумал, что показалось. Сейчас понимаю – нет. Я ошибся не в тот момент, когда впервые увидел ее алчный, злой взгляд. Я ошибался всю предыдущую жизнь.

– У вас с Лешенькой нет общего сына! – рявкает мать.

Именно рявкает. Словно шавка, которая пытается укусить человека со спины за щиколотку. Даже выражение лица такое же.

И это обращение. Лешенька. Словно я маленький мальчик.

– Мам, это сложный и долгий разговор, и на него сейчас нет времени! – перебиваю ее я.

Шагнуть бы, дверь входную ей открыть, намекая.

Но я чувствую, что Маринка еле стоит. Да что там. Вообще не стоит. Просто висит на мне, но пытается делать вид. Хорохорится, храбрится. И от этого теплая волна по спине раскатывается.

Спасибо, мама! Не думал, что когда-нибудь это скажу, но ты сделала то, что не смог я, ты разозлила ее настолько, что она встала и еще и подбородок тут задирает! Спасибо.

– Алексей! – возмущенно хлопает глазами моя родительница. – Ты забыл, что произошло? Ты забыл? Между прочим, именно мы тебя поддерживали! – она задыхается от праведного гнева. – Именно я и Кирилл тогда…

– Да, к Кириллу у меня тоже есть вопросы, – киваю. – Но повторяю. Потом.

Говорю твердо. Веско.

Черт, я бы уже выставил ее, если бы не держал Маринку. А так, пошевелиться боюсь.

Еще не дай бог Тимоха вернется.

Но нет. Он хохочет во дворе, аж визжит от удовольствия. Локи – мой мохнатый и страшный дворик – рычит… Не гавкает. У него явно пасть занята. Наверное, он Тимке кольцо резиновое принес тягать. И судя по довольным звукам, правила игры пес тоже объяснил. Он не любит, когда ему кольцо кидают – он тяжелый, с ленцой, бегать – это не его. А вот поотбирать любит. Видимо, они сейчас этим и занимаются. А так как Локи весит раза в полтора больше, чем Тим, то шансов отобрать кольцо у моего парня почти нет. Так что не стоит волноваться, что он зайдет в дом.

А вот о том, чтобы мать ушла, позаботиться стоит.

– Мам, – я аккуратно придерживаю Маринкину руку, отстраняясь, дожидаюсь, когда она выровняется, держась за стену в коридоре. – Давай я подпишу то, что ты привезла, и нам пора!

– Стой! – вдруг удерживает меня Маринка.

Я оборачиваюсь, удивленно смотрю на нее.

– Не надо, – качает она головой.

А я краем глаза вижу, как мать практически зеленеет.