Ловелас. Том 6 (СИ) - Взоров Илья - Страница 4

— Ну что ж, — сказал он, и в голосе его звенело торжество. — Дата назначена. Двадцать седьмое. — Он по очереди оглядел нас — меня, потом Мардж. — Дамы и господа. За дело.

И, не подавая руки, зашагал к своему чёрному лимузину, снова, кажется, замурлыкав под нос своё неизменное «I like Ike».

* * *

Пока подписывали бумаги, дождь над Вашингтоном наконец выдохся, тучи разошлись, и в просветах проступило бледное, умытое февральское солнце. Мостовые блестели, с карнизов капало, воздух стал свежим и звонким.

— Знаешь что, — сказала Мардж, останавливаясь на ступенях нотариальной конторы и щурясь на свет, — давай не будем брать такси до машины. Развиднелось. Пройдёмся пешком, а?

— Идём, — согласился я.

Она взяла меня под руку — естественно, без всякого жеманства, как берёт женщина, которой с мужчиной спокойно, — и мы пошли по влажным вашингтонским улицам, мимо строгих фасадов, голых платанов и витрин, в которых дробилось вернувшееся солнце.

— Скажи честно, — проговорила она через полквартала, глядя перед собой. — Эти завещания. Перекрёстное наследование. Ты ведь только что подписал бумагу, по которой, случись с тобой что, всё уходит Хьюзу. А Хьюз — человек… своеобразный. Тебя это не тревожит?

— Тревожит, — не стал я врать. — Но, видишь ли, к таким вещам я приучил себя относиться легко. С юмором. Иначе, Мардж, в моём деле можно очень быстро сойти с ума. Начнёшь всерьёз думать, кому ты сколько должен после смерти, — и уже не уснёшь никогда.

— С юмором, — усмехнулась она. — У тебя на всё шуточки…

— А как же. Вот, кстати, про завещания. Сидит нотариус, оглашает наследникам последнюю волю покойного. Читает: «Сыну своему оставляю чувство юмора. Дочери — терпение. А жене — всё остальное». Сын вскакивает: «Позвольте, это же несправедливо! Почему ей — всё, а мне — какое-то чувство юмора⁈» А нотариус снимает очки и говорит: «Вот поэтому, молодой человек, вам его и оставили».

Мардж рассмеялась — тем своим низким, грудным смехом, от которого мне делалось хорошо, — и крепче сжала мой локоть.

— Ужасный ты человек, Миллер.

Мы шли дальше, и я уже почти настроился на спокойную, ленивую прогулку до отеля, как вдруг встал. Встал как вкопанный, посреди тротуара, так что Мардж по инерции качнулась вперёд.

В витрине дорогого автосалона — за огромным зеркальным стеклом, на низком подиуме, под направленными софитами — стояло чудо.

Длинный, чёрный, лакированный лимузин. И у него было восемь колёс! По четыре с каждого борта — два сдвоенных моста спереди, два сзади. Машина выглядела так, будто сошла не с дороги, а со страниц фантастического журнала, — приземистая, основательная, диковинная, как бронепоезд, переодетый в лимузин.

— Зайдём-ка, — сказал я и, не дожидаясь ответа, толкнул тяжёлую дверь в шоу-рум дилерского центра.

Внутри стояла куча разных автомобилей один другого дороже: длинный чёрный Cadillac Series 62 с хищными «клыками» на бампере, благородный тёмно-синий Lincoln Cosmopolitan, приземистый британский Jaguar Mark VII с округлыми боками, и — поодаль, на возвышении — сдержанно-величественный Rolls-Royce, прямо как мои в LA. Сплошь автомобильная аристократия.

К нам уже спешил менеджер — гладкий, в безупречном двубортном костюме, с пробором волосок к волоску и той профессионально-радушной улыбкой, что включается при виде хорошо одетого клиента.

— Добрый день! Чем могу служить? Что желаете — у нас лучший выбор на всём Восточном побережье…

— А вот это что у вас за чудо в витрине? — перебил я, кивая на восьмиколёсного монстра.

Лицо менеджера осветилось — было видно, что про эту машину он рассказывать обожает.

— О-о, сэр, 'то совершенно уникальная вещь. Единственная в мире, второй такой не существует. Adler Diplomat — немецкий, франкфуртской фирмы. Но не простой: эту версию построил в Берлине, ещё до войны, инженер по фамилии Риммек. Один-единственный экземпляр, прототип. Видите четыре передних колеса? Они поворачивают все вместе, разом, — Риммек придумал хитрую схему. Идея была дать небывалую плавность хода и проходимость: восемь колёс перекатываются через любую яму и колдобину так, что пассажир внутри и не почувствует.

— А как она вообще оказалась в Вашингтоне? — спросила Мардж, разглядывая чудовище.

— Её привёз из Германии один наш генерал, мэм. — Менеджер понизил голос, придавая рассказу веса. — Взял, так сказать, в качестве трофея. А недавно решил продать. Так она к нам и попала.

— И она на ходу? — спросил я.

— Безусловно, сэр! В полном порядке. И, что немаловажно, — он поднял палец, — обслуживать её несложно. Ведь в основе — обычный серийный Adler Diplomat, так что мотор, коробка, многие узлы — стандартные. Запчасти вполне можно достать. Уникален только кузов и эта восьмиколёсная ходовая.

— Прокатиться можно?

Мардж посмотрела на меня как на сумасшедшего.

— Кит, ну что ты задумал? Зачем тебе эта… эта махина?

— Мардж, — я повернулся к ней, и внутри уже разгорался знакомый азарт. — Ты не понимаешь. Это же не машина. Это реклама. Гениальная, бесплатная, ходячая реклама — мне и «Ловеласу». Единственная в мире! Я этот Дипломат перекрашу в золотистый цвет, фирменный логотип на двери — и эта штука будет останавливать движение на Сансет-Стрипе. Её будут узнавать за полкилометра. Про неё напишут все газеты. Да за такую рекламу любой делец удавится.

Менеджер, мигом смекнув, что клиент серьёзный, уже махал сотрудникам — выкатывайте, мол.

Спустя четверть часа я уселся за руль, сотрудник шоу-рума устроился рядом — и я заметил, что он нервничает: то ли за машину, то ли за меня.

— Простите, сэр… — он замялся. — Вы, кажется… я вас узнал. Вы ведь мистер Миллер? Из «Ловеласа»? — Я кивнул. Он сглотнул. — Сэр, должен предупредить: вести её непросто. Восемь колёс, четыре из них поворотные — руль тяжёлый. Радиус поворота большой, машина длинная. И тормозить надо загодя — масса большая, так сразу не остановишь. Это вам не «Кадиллак».

— Ничего, — успокоил я его. — Я потихоньку. Помолясь.

Я тронулся. И тут же понял, о чём он толковал: руль был неподъёмный, тяжеленный, баранку приходилось ворочать обеими руками, упираясь, а машина отзывалась с ленивой, многотонной важностью. Мы выползли со двора и неспешно покатили вокруг квартала.

И все-равно это был восторг.

Будто едешь не на автомобиле, а на лёгком танке — такая под тобой мощь, такая основательность. Прохожие на тротуарах оборачивались, замирали, тыкали пальцами, провожали нас открытыми ртами. Восьмиколёсное чёрное чудо плыло по вашингтонской улице, как линкор по рейду, и каждый встречный взгляд стоил, на мой вкус, по сотне долларов рекламного бюджета.

Объехав квартал, я закатил её обратно во двор, и мы как следует осмотрели салон. Внутри было ещё лучше, чем снаружи. Простор — нечеловеческий: благодаря удлинённой базе места внутри оказалось куда больше, чем в любом обычном лимузине, ноги вытягивай — не дотянешься до переднего дивана. Кожа, полированное дерево, толстые ковры. И — что меня окончательно добило — уже встроенный радиотелефон и маленький бар с гранёными графинчиками и хрустальными стаканами. Как у Роллс-Ройса.

— А можно сюда втиснуть боковые сидения — я кивнул на салон — И перекрасить машину в золотистый цвет.

— Думаю можно — осторожно ответил менеджер.

— Боже, тут можно жить, — пробормотала Мардж, проводя ладонью по кожаному подлокотнику. Потом подняла глаза спросила деловито, как и положено брокеру: — И сколько же вы хотите за это произведение искусства?

— Шестнадцать тысяч долларов, мэм, — с достоинством ответил сотрудник.

— Шестнадцать⁈ — Мардж даже отступила на шаг. — Это грабёж. За шестнадцать тысяч можно купить Rolls-Royce и ещё на «Шевроле» останется.

— Это — единственная в мире машина, мэм, — менеджер развёл руками с мягкой улыбкой. — А Роллсов сделаны тысячи. А такая — одна.

— Беру, — коротко сказал я.

Мардж осеклась на полуслове и посмотрела на меня. Потом покрутила пальцем у виска. Менеджер просиял. А я уже доставал чековую книжку, пристроил её на сверкающем чёрном крыле и неторопливо выписывал чек, наслаждаясь произведённым эффектом.