Ловелас. Том 6 (СИ) - Взоров Илья - Страница 32

— Мистер Миллер! Мистер Миллер, сюда!

— Что, сегодня-то вас наконец посадят? Или опять выкрутитесь?

— Правда, что за вами стоят красные деньги?

— Улыбочку для «Дейли Ньюс»! Может, последняя на свободе!

Я шёл сквозь них не спеша, опираясь на трость с агатом, спокойный, даже насмешливый, и на ходу ронял им что-то необязательное про прекрасную вашингтонскую погоду. Пусть снимают. Пусть страна увидит человека, который идёт на этот эшафот с улыбкой.

— Мистер Миллер, пару слов для HTV!

А вот тут я остановился. Съемочная бригада моего телеканала во главе с седым, маститым журналистом. Надо отработать!

— Для родного канала — всегда пожалуйста, — я развернулся к своим, и репортёры конкурентов недовольно загудели, оттёртые в сторону Хэнком.

Седой журналист сунул мне микрофон, оператор навёл камеру, и я заговорил — уже не небрежно, как с той сворой, а собранно, глядя в объектив, потому что знал: это пойдёт в эфир на всю страну, и грех упускать такую трибуну.

— Меня сегодня вызвали в Сенат, — начал я, — чтобы выяснить, не коммунист ли я. Мой ответ нет, я один из самых прожженных капиталистов, сделавших свое состояние с нуля. И знаете, что я думаю по этому поводу? Я думаю, что вся эта охота на ведьм, которую нам выдают за защиту Америки, — на самом деле худшее, что можно сделать с Америкой. Она нас не защитит от коммунизма. Она нас ослабит.

Я выдержал паузу, дал камере «изучить» моё серьезное лицо.

— Давайте по-честному. Чем нас пугают? Красной опасностью. Тем, что рабочий человек однажды поверит, будто там, за океаном, ему будет лучше. Так вот я вам скажу, как деловой человек, а не как политик: коммунизм побеждают не доносами и не чёрными списками. Коммунизм побеждают благополучием. Сытый, уважаемый, уверенный в завтрашнем дне американец никогда не польстится ни на какие красные сказки — ему просто незачем. А кто польстится? Тот, кого гоняют на потогонке за гроши. Тот, у кого заболел ребёнок, а на врача нет денег. Тот, кого выкидывают на улицу в пятьдесят лет без пенсии и без благодарности. Вот из таких людей и делают коммунистов — не Москва, а наша с вами жадность.

Седой журналист слушал, покачивая головой в удивлении. Оператор придвинулся ближе.

— Хотите по-настоящему защитить страну от коммунистов? — продолжал я. — Тогда платите людям справедливо. Дайте каждому труженику медицинскую страховку, чтобы болезнь не пускала семью по миру. Дайте человеку уверенность, что в старости он не сдохнет под забором. Да, господа! Нам нужно обязательное пенсионное страхование! Вот это — настоящая крепостная стена против коммунизма. Гораздо надёжнее, чем сенатор с молотком, который ищет предателей среди честных людей.

Я чуть наклонился к камере.

— А дикий капитализм, потогонка, выжимание последних соков — вот что по-настоящему играет на руку Москве. Каждый ободранный, униженный, отчаявшийся рабочий — это подарок социалистическому блоку. Мы сами, своими руками, своей жадностью растим у себя дома то, чего так боимся.

Я выпрямился, улыбнулся.

— Так что нет, господа. Я не коммунист. Я, если хотите, — лучшая на свете прививка от коммунизма. Потому что я за то, чтобы американцу жилось хорошо, я за то, чтобы вообще всем людям на земле жилось сыто и спокойно — тогда не будет никаких войн и конфликтов. А это, как вы понимаете, очень хорошо для бизнеса! Социально ответственного бизнеса!

Седой опустил микрофон и посмотрел на меня почти с восхищением. Я подмигнул ему и пошёл дальше, к колоннам, к дверям, к своему эшафоту.

А про себя усмехнулся. Я ведь только что, глядя в камеру, спокойно продал всей Америке повестку демократов — страховки, пенсии, — упаковав её как антикоммунистическое оружие. И попробуй теперь кто-нибудь назови меня за это красным. Я же не за Москву. Я против социального расслоения и рваческого капитализма.

Глава 19

Внутри Сенат встретил меня гулким холодом мрамора, портретами государственных мужей и той особой затхлой торжественностью, какой пропитаны все храмы власти. Нас провели по коридорам в зал заседаний — со знаменитым на весь мир номером триста восемнадцать. Он был уже полон: ряды публики, галерея прессы, стрекочущие фотоаппараты. А посреди всего — то, ради чего я, в сущности, и приехал: телевизионные камеры. Громоздкие, на треногах, с операторами в наушниках, они смотрели своими стеклянными глазами на длинный подиум, за которым полукругом стояли кресла членов подкомитета, и на одинокий стол свидетеля внизу, под софитами. Мой стол. Мой эшафот.

Мы со Смутом сели. Он разложил бумаги, наклонился ко мне и шепнул последнее:

— Коротко. По моему знаку — Пятая поправка. И бога ради, Кристофер, не геройствуйте.

Я кивнул, глядя на тёмные, ещё не зажжённые глазки камер.

Пробежал шумок, распорядитель что-то объявил, оператор поднял руку и опустил — трансляция пошла. Красные лампочки на камерах загорелись. Вся Америка теперь смотрела в этот зал.

И в этот момент боковая дверь отворилась, и в зал, один за другим, начали входить сенаторы подкомитета. Тяжелые, отечные лица, ни одного черного или цветного.

Сенаторы расселись. В центре, в высоком кресле, — сам Маккарти. Я видел его прежде только на газетных снимках, а живьём он оказался грузнее, обрюзглее, с синеватой щетиной, проступавшей сквозь кожу уже к полудню, и с тяжёлым, набыченным взглядом. По правую руку от него, чуть поодаль, сидел молодой человек с гладким смуглым лицом и холодными, внимательными глазами. Рой Кон. «Стилет». Тот, кого велел опасаться Смут.

Этот юрист сразу начал что-то нашептывать сенатору. Потом Маккарти стукнул молотком, объявляя заседание открытым. Меня привели к присяге и Кон, сверившись с бумагами, вкрадчиво начал — тем самым мягким, почти доброжелательным тоном, с которого всё и начинается:

— Мистер Миллер. Благодарю, что явились. Начнём, пожалуй, с установочных сведений. Скажите ваш возраст, образование, опыт работы.

Прямо как собеседование. Впрочем, давайте, поиграем в эти игры. Я сообщил комиссии про свой возраст, про неоконченный университет, из которого меня выгнали за неуплату, про издательство Ловелас.

— Спасибо, мистер Миллер, а теперь… — Кон плотоядно улыбнулся — Я хотел бы…

— Одну минутку, господа. Я хотел бы сделать заявление.

— Да, пожалуйста.

Кон удивился, переглянулся с Маккарти. Тот кивнул.

Я подался к микрофону, обвёл взглядом зал, посмотрел прямо в стеклянный глаз ближайшей камеры — туда, где сейчас была вся Америка, — и заговорил. Спокойно, отчётливо, чтобы слышал каждый у экрана.

— Прежде чем я отвечать на ваши вопросы, сенаторы, позвольте мне объяснить зрителям, которые смотрят нас сейчас по всей стране, что именно здесь только что происходит.

Кон приподнял бровь. Маккарти нахмурился.

— Любой, кто попадает на этот стул — я похлопал по предмету мебели под собой — Попадает сразу в ловушку.

И дальше я спокойным тоном, без агрессии пересказал всю ту логику, что мне изложил в машине Смут.

Чем больше я говорил, тем больше начинал кипеть Маккарти.

По залу прошёл шорох. Кон перестал улыбаться.

— Свидетель будет отвечать на вопросы — наконец, процедил Маккарти, подавшись вперёд — А не произносить речи…

— Я отвечу, сенатор, — я и не думал останавливаться. — Обязательно отвечу. Я даже знаю, что дальше вы посоветуете мне сослаться на Пятую поправку к Конституции — на моё священное право не свидетельствовать против самого себя. Право, за которое умирали отцы-основатели. И знаете, что произойдёт в ту же секунду, Америка? Меня объявят виновным. Здесь, в этом зале, Конституцию Соединённых Штатов вывернули наизнанку: тот, кто ею воспользуется, автоматически считается преступником. Ваша защита — и есть ваш приговор.

— Мистер Миллер… — начал Кон.

— А если и это не сработает, — я повысил голос, перекрывая его, — вы потребуете, чтобы я назвал имена. Сдал вам людей. Друзей, знакомых, сотрудников. И тогда — тогда я спасён! Стоит мне оговорить пару человек, например из своего издательства — и я свободен, я чист, я хороший американец. А те, кого я назову, отправятся под этот софит вслед за мной, без суда, без доказательств, по одному моему слову. Откажусь называть — сяду сам, за неуважение к Конгрессу. Предай ближнего или сядь в тюрьму. Вот, Америка, тот выбор, который свободному человеку предлагают в стенах американского Сената!