Ловелас. Том 6 (СИ) - Взоров Илья - Страница 31

Только вот у него в руках сейчас треть моей корпорации. И кредитная линия от друзей-банкиров. И связи в Пентагоне!

Он становится неуправляемым. С каждой неделей всё сильнее.

И что мне с ним теперь делать?

Я налил себе виски и стал раскладывать варианты. Последовательно, записывая на бумаге.

Вариант первый, мирный: выкупить его долю. Дождаться, когда телевидение попрёт, собрать денег — и предложить Говарду выйти из дела с хорошей прибылью. Красиво, чисто, законно. И совершенно нереально: Хьюз не продаёт. Никогда и ничего. Он собиратель, а не продавец — он до сих пор держит каждую свою авантюру, от буровых платформ до летающих лодок. Предложить ему продать долю — значит только раззадорить его паранойю: ага, мальчишка хочет меня выдавить.

Вариант второй: перекупить банкиров. Вайнберг и Морган — люди без сантиментов, им всё равно, кто прав, им важно, кто платит. Если их три голоса в совете будут моими, Хьюз превращается из угрозы в декорацию. Цена вопроса — показать им иксы на телевидении раньше, чем Говард окончательно слетит с катушек. Это реально.

Вариант третий: его же оружием. Дитрих. Старый цербер ненавидит меня, но Говарда, съезжающего в кодеиновую пропасть, он ненавидит еще больше — потому что тот топит империю, которую Дитрих строил тридцать лет. Паранойя Хьюза, его пилюли, его срывы — всё это можно аккуратно подсветить нужным людям. Совет директоров «Хьюз Тул», Пентагон, врачи. Есть ведь и такая штука, как опека, как признание недееспособным. Некрасиво? Некрасиво. Зато во благо: Говард пролечится, глядишь и выплывет еще.

Вариант четвёртый: компромат. Полли с её глазками в стенах, Кристи с её животом, вечеринки, девочки, пилюли. Собрать досье и держать на предохранителе — не для шантажа даже, а как страховой полис на случай, если он снова заговорит про Корею. Пусть знает, что у меня тоже есть чем хлопнуть дверью. Да, это самый реальный сценарий.

И был ещё вариант пятый.

Тот, который я не стал додумывать до конца. Он всплыл сам, холодной рыбьей мордой из тёмной воды: а ведь у нас перекрёстные завещания. Случись с Говардом что — его треть отходит мне. Вся. Автоматически, нотариально, законно. Мысль повисела секунду — и я её отогнал, с усилием, как отгоняют осу. Нет, это опасно. Не потому даже, что я чистоплюй, — а потому что первый, на кого посмотрят все, от Дитриха до ФБР, буду я. С этим завещанием я — подозреваемый номер один по определению.

Разве что все оформят какие-то очень большие специалисты. И все будет выглядеть, как случайная смерть.

Да… Тут тоже явно есть над чем подумать.

* * *

Эстер поймала меня в коридоре, у самого лифта.

— Кит, я еду с тобой, — заявила она, уже в пальто, с сумочкой под мышкой. — В Вашингтон. Я нужна тебе там! Я знаю многих на Холме, я знаю прессу, я могу…

— Нет, — отрезал я.

Она осеклась.

— Что — нет?

— Ты уже сделала всё, что могла. — Я говорил ровно, может, слишком ровно.

— Ты про что⁇

— Про ту твою статью. В «Нейшн». Именно из-за неё, помимо прочего, меня завтра и потащат под софиты — коммунистический журнал, левый автор, «молодые гедонисты», сочувствие цветным, вот это всё. Так что ты своё дело сделала, Эстер. Больше пока ничего не надо. Сиди в Нью-Йорке, занимайся делами корпорации.

Это было жестоко, и я это знал. По её лицу пробежала тень — она вспыхнула, губы дрогнули. Статью она писала, когда влюблялась в меня, вкладывала туда сердце, а я сейчас ткнул её этой статьёй, как уликой.

— Понятно, — сказала она тихо, отступая на шаг. — Значит, я тебе только навредила.

— Я этого не говорил.

— Нет, ты это сказал. — Она развернулась и пошла прочь по коридору, прямая, напряжённая, и каблуки её стучали злее обычного. Ну ничего. Это полезная злость, нам сейчас придется резать штаты, закрывать убыточные газеты и радиостанции.

Ладно. Потом помирюсь. Сейчас мне нужна была холодная голова и тоже порция мотивирующей злости.

* * *

В Вашингтон мы выехали на «Адлере» — золотого зверя я велел подать, несмотря на всё. Пусть репортёры у Сената удивятся: человек, которого тащат на заклание, приезжает на восьмиколёсном золотом лимузине с зайцами по бортам. Это уже само по себе заявление.

Уильям Смут прилетел в Нью-Йорк накануне и теперь сидел рядом со мной на кожаном диване салона — dсю дорогу он меня инструктировал.

— Запомните главное, Кристофер, — говорил он, глядя на проплывающие за окном мокрые мартовские поля Мэриленда. — Это не суд. Здесь нет присяжных, нет права, нет правил доказывания. Здесь есть только спектакль, и режиссер в нём — Маккарти. А точнее, его юрисконсульт, молодой Рой Кон, — вот кто по-настоящему опасен. Маккарти — таран, Кон — стилет. Смотрите за Коном.

— И как этот спектакль устроен?

Смут вздохнул, как человек, повидавший всё.

— Он устроен так, чтобы вы проиграли, что бы вы ни делали. Слушайте внимательно, я объясню механику. Первое. Вам будут задавать вопросы, в которые заранее вшито обвинение. Классика: «Когда вы прекратили встречаться с коммунистами?» Скажете «никогда не встречался» — вас обвинят во лжи под присягой и достанут какие-нибудь фотографии, где вы запечатлены с левыми журналистами. С той же Эстер. Скажете «прекратил тогда-то» — вы признались, что встречались. Ответа, который вас спасёт, в такой конструкции нет.

— Красиво, — хмыкнул я.

— Второе. В какой-то момент вам, скорее всего, посоветуют — иногда даже я, как адвокат, обязан посоветовать — сослаться на Пятую поправку. Право не свидетельствовать против себя. Юридически это ваша броня. Но в этом зале, при этих камерах, публика воспринимает Пятую поправку однозначно: сослался — значит, виновен, значит, есть что скрывать. Газеты назовут вас «коммунистом, спрятавшимся за Пятой поправкой». Ваша конституционная защита превращается в публичное клеймо.

— То есть Конституцией пользоваться нельзя.

— В этом зале — нельзя, — кивнул Смут. — И третье, самое грязное. Рано или поздно от вас потребуют назвать имена. Других людей. Тех, кто, по их мнению, тоже неблагонадёжен. Назовёте — вы спасли себя ценой чужих жизней, и вся страна будет знать вас как доносчика. Откажетесь назвать — пойдёте под статью за неуважение к Конгрессу, это реальный тюремный срок. Про «голливудскую десятку» слышали?

Про нее я знал. «Голливудская десятка» — это была группа из десяти американских сценаристов и режиссеров, которые отказались отвечать Конгрессу на вопросы о своих политических взглядах и предполагаемых связях с коммунистической партией. За это они были приговорены к тюремному заключению за неуважение к суду и попали в официальный «чёрный список», потеряв навсегда работу в киноиндустрии.

Предай или сядь. Вот и весь выбор.

Я слушал и мотал на ус.

— Скажите, Уильям, — спросил я. — А эти слушания — их будут транслировать?

— Будут, — кивнул он. — Ваша же сеть HTV в том числе. Маккарти обожает камеры, он без них жить не может, они его и вознесли. Он никогда не откажется от эфира.

Я улыбнулся про себя. Вот и славно. Он думает, что камеры — его оружие. А я знаю, что камеры — это то, что его и убьёт. Только он об этом ещё не догадывается.

— Что вы задумали? — Смут посмотрел на меня искоса, уловив что-то в моём лице. — Кристофер! Я вас очень прошу. Не импровизируйте. Отвечайте коротко, по моему знаку ссылайтесь на поправку. Наша задача — пережить этот день, а не победить. С Маккарти не побеждают. Он стольким уже сломал судьбы…

— Угу, — сказал я неопределённо.

Смут посмотрел на меня ещё пристальнее, но промолчал. Опытный человек, он, кажется, понял, что удерживать меня бесполезно.

К Вашингтону подъехали к полудню. У здания Сената, на широких ступенях под колоннами, уже клубилась толпа репортёров — почуяли зрелище. И кровь! Едва «Адлер» подкатил и Хэнк распахнул дверь, они кинулись, как чайки на рыбу, замигали вспышки, полезли микрофоны.