Висельное древо (ЛП) - Ааронович Бен - Страница 11

Я заметил её у окна — она махала мне. На ней был фиолетовый вязаный топ с вырезом настолько широким, что соскальзывал с плеча, дреды она стянула назад фиолетовым шерстяным шарфом в тон. На спинке стула висела куртка цвета бычьей крови. Ей удалось занять столик, несмотря на толпу, и даже оставить для меня свободное место. Как только я сел рядом с ней, незнакомец поставил передо мной полпинты лагера и ушёл.

— Ты хоть платишь за это? — спросил я.

Она наклонилась и прошептала мне на ухо:

— Так близко к приливу я не уверена, что смогла бы их остановить.

Потом она поцеловала меня в губы и представила остальным за столом. Она привела пару своих белых подруг из Куин Мэри, где она начала изучать... слушать курс экологии. Она продала это матери соусом того, что хоть это и не юриспруденция или медицина, но немного похоже на инженерное дело — если прищуриться. И даже Леди Тай не могла придраться к Куин Мэри с точки зрения университетского снобизма. Среди друзей Бев были Дуглас — он был бы ходячим клише хипстера, если бы смог отрастить бороду — и Мелани, из тех круглолицых энергичных людей, которые производят впечатление, что лишь усилием воли удерживаются от того, чтобы не запрыгать по комнате. Однажды я спросил Беверли, говорила ли она им, что она богиня не самой маленькой реки Южного Лондона? Она ответила, конечно же да.

— И? — спросил я.

— Они думают, что я какая-то нью-эйдж чудачка, — сказала она. — Дреды помогают.

Беверли говорила, что люди цепляют первый более-менее подходящий ярлык — неважно, подходит он или нет.

— Слишком много сил объяснять им обратное, разве нет? — сказала она. — К тому же тогда придётся объяснять всякое... А разве мы не должны держаться тише воды?

Потом она выдала фразу в стиле Найтингейла, «Я соблюдаю соглашения и стараюсь не пугать лошадей».

У Беверли было полно друзей в университете, но только эти двое интересовались джазом. Не настолько, чтобы знать моего отца без Википедии, но всё же интересовались.

— И это ради благого дела! — сказала Мелани. Для меня это было новостью, поэтому я посмотрел на Беверли.

— Помощь пострадавшим от лихорадки Эбола! — сказала она.

Помощь маминой родне, подумал я. Но поскольку та составляла как минимум четверть населения Сьерра-Леоне, то считай, всё так и было. И, кстати, было странно — для женщины из народа фула у неё было подозрительно много родственников среди темне и сусу.

Мелани сказала, она всегда хотела работать где-нибудь вроде Сьерра-Леоне после получения диплома — там она могла бы действительно изменить мир к лучшему, что я думаю?

— Пляжи во Фритауне потрясающие! — сказал я. Это вызвало у неё непонимающий взгляд.

Но долго подшучивать над белыми людьми нельзя, вселенная обязательно тебя накажет — в моём случае это случилось, когда моя мать вошла в главный бар, заметила меня и помахала рукой.

Она была одета как с фотографии из прошлого, чёрный свитер с высоким воротом и серые брюки. На шее висели несколько толстых золотых цепей. Я был поражён тем, что они пережили тяжёлые времена семьи, а ещё у неё был качественный парик в стиле восьмидесятых. Не хватало только берета.

Когда я подошёл к ней, она чмокнула меня в обе щёки по-континентальному — это было просто странно.

— Питер кам я а ван ток ту ю (Питер, иди сюда, я хочу поговорить с тобой), — сказала она.

Я вздохнул и позволил увести себя в тихий угол. Когда я был младше, она переходила на крио только когда злилась или хотела, чтобы я что-то сделал — принёс чаю или сходил в магазин. Теперь это знак того, что она собирается обсуждать то, о чём я говорить не хочу.

— Ю эн Беверли дон бин фо лэй даун виз ич азра? (Ты и Беверли уже спите вместе?) — спросила она.

— Маааам! — проныл я.

— А хоп сай ю дэ юз протекшн оо. (Я надеюсь, вы предохраняетесь.)

— Конечно, мы предохраняемся, — сказал я. — И это не твоё дело.

— Ю гет фо тэйк тим эн би кеэфул! (Вы должны быть осторожны и внимательны.)

— Мы всегда осторожны!

Моя мама вдруг посмотрела разочарованно.

— Со ю ван тел ми сей э го тэй бифо а си ми гран пекин дем? (То есть ты хочешь сказать, что пройдёт немало времени, прежде чем я увижу своих внуков?) — спросила она.

— Не уверен, что мы уже на той стадии...

— Бат Анти Кади эн борбор гет ту пекин дем олрэди. (Но у тёти Кади и её парня уже двое.) — сказала мама.

— Знаю! Ты заставила меня пойти на крестины! Помнишь?

— Эн ю биг фо рам. (А ты уже большой.)

— А у него больше свободного времени, — сказал я.

— Э беттэ фо борн пекин уэй ю янг! (Лучше рожать детей, когда ты молод.) — сказала мама. — Это научно доказано.

— Да, мам.

— Ай го лук афта дем. (Я бы за ними присматривала), — сказала она.

— Что?

— Ю борн нау а го менд дэм. (Если вы родите сейчас, я буду с ними нянчиться), — сказала мама. — Так вы оба сможете заниматься своими делами.

Я вдруг задумался, умеет ли моя мама плавать и решусь ли я рассказать Беверли об этом предложении. Не-не-не, подумал я, сейчас это не очень хорошая идея.

К счастью, пришло время выходить через боковую дверь и следовать за чёрной стрелкой, нарисованной на белых кирпичных стенах с надписью «Джазовая комната». По словам моего отца, помещение только что отремонтировали, и акустика стала намного лучше, хотя он скучал по прежнему роялю.

— Джо Харриотт был бы в восторге, — сказал он.

Несмотря на свою роль в истории джаза, это было небольшое пространство с собственным баром и треугольной сценой в углу напротив входа. Бев позаботилась о том, чтобы оказаться в первом ряду, а её друзья нервно держались позади. Она оглянулась на меня через плечо, глаза у неё были тёмные, лукавые, а уголки красивого широкого рта приподнялись в усмешке. Но я хотел остаться у двери — так я мог следить за тем, кто входит.

Волшебники из Безумства или Общества Мудрых, как их называли в те времена, когда над ними нельзя было посмеяться в «Твиттере», так и не научились по-настоящему понимать деми-монд — странное сообщество людей и существ, связанных с магическим миром. Следуя типичной для XVII–XVIII веков мании всё классифицировать, они много рассуждали о пропорциях человеческой и благой или неблагой крови фейри и придумывали названия для всего этого. Большая часть этих теорий была столь же полезна, как учение о светоносном эфире, но это объясняло, почему в некоторых лондонских пабах назвать кого-то гоблином — верный способ получить по лицу. И всё же после двух с лишним лет в Безумстве я обычно узнавал их с первого взгляда.

Этого я узнал сразу, как только он вошёл. Невысокий молодой белый мужчина с острым подбородком и рыжими волосами, зачёсанными назад с гелем. На нём был твидовый пиджак поверх чёрной футболки, штаны в стиле «зомби-хантер» и походные ботинки. Не «Мартинсы», отметил я, а что-то швейцарское, армейское. Я сразу понял, что он хотя бы частично фейри и не из благих. Отчасти благодаря опыту полицейского, отчасти из-за выражения невинного блаженства на его лице, но в основном потому, что в последний раз я видел его, когда он пытался клеить мою тринадцатилетнюю кузину, после чего я провёл по нему полную проверку.

Его звали Рейнард Фоссман, и он был неприятно рад меня видеть.

Он вскинул свою трость в приветствии, я заметил, что она из гикори, а набалдашник — отполированный узел корней. Я подумал было задержать его за ношение оружия, ведь оно не обязательно должно быть таковым по сути — важен же умысел.

— Мистер Фоссман, — сказал я.

— Отлично, — сказал Рейнард и одарил меня лисьей улыбкой. — Вы меня помните.

— Да, помню.

— А как ваша очаровательная кузина? — спросил он. — Надеюсь, всё так же прекрасна?

— Что вам нужно? — спросил я.

— О, мне нужно многое, — сказал Рейнард. — Но в данном случае у меня послание для вашего наставника.

Людям не нравится, когда вы не реагируете на подобное дерьмо. Они могут разозлиться и выйти из зоны комфорта — иногда это приносит полезную информацию или даёт повод арестовать их за нападение на полицейского. Я изобразил самое безразличное выражение лица, но он только склонил голову и посмотрел на меня оценивающе. У него была репутация хитреца — и не только хитреца.