Летнее зелье (ЛП) - Ааронович Бен - Страница 5

— Если бы я знала, что приедет полиция, — сказала Мелисса, — я бы немного прибралась.

Даже с открытыми окнами было достаточно тепло, чтобы пот выступил на спине и лбу. Ещё витал приторно-сладкий запах — не ужасный, не гнилостный, но вездесущий. Я заметил встроенную в стену лестницу и люк над ней. Мелисса проследила за моим взглядом и улыбнулась.

— Хотите залезть на чердак? — спросила она.

Я уже собрался сказать «конечно», когда осознал: низкое гудение, которое висело на грани слышимости во всём доме, здесь было громче и, как и следовало ожидать, доносилось с чердака.

Я сказал, что да, быстренько гляну, если она не против. Она протянула мне широкополую шляпу с вуалью — пчеловодческую шляпу.

— Вы шутите, — сказал я, но она покачала головой, так что я надел шляпу и позволил ей завязать ленточки под подбородком. Порывшись в ящиках туалетного столика, Мелисса нашла тяжёлый фонарь в вулканизированной резиновой оплётке — проверила его, хотя на солнечном свету было трудно сказать, загорается ли старая лампа накаливания или нет.

Когда я залез, волна липкого жара выкатилась мне навстречу. Я подождал, прислушиваясь к теперь гораздо более громкому гудению, но не было ни угрожающего рёва, ни зловещего повышения тона — звук оставался ровным, как прежде. Я спросил Мелиссу, что его издаёт.

— Трутни, — сказала она. — У них, по сути, две работы — трахать матку и поддерживать в улье постоянную температуру. Просто двигайтесь медленно, и всё будет хорошо.

Я забрался в тёплый сумрак. Отдельные пчёлы мелькали в луче моего фонаря, но не те рои, которых я опасался. Я направил фонарь в дальний конец чердака и впервые увидел улей. Огромный, из флейтовидных колонн и скульптурных гребней, он заполнял половину пространства. Чудо природы — и жуткий, как дерьмо. Я лично задержался ровно настолько, чтобы убедиться, что в стенах не замурованы колонисты — или дети, — и выскочил оттуда.

Мелисса последовала за мной вниз по винтовой лестнице с самодовольным видом и вышла на улицу — скорее чтобы убедиться, что я ухожу, чем из вежливости. Когда я добрался до машины, я заметил, что облако пчёл сжалось до твёрдой массы под одной из главных ветвей. К моему удивлению, оно имело яйцевидную форму и свисало с дерева на одной тонкой нити — совсем как мультяшные ульи, которые регулярно падают на головы персонажам.

Я спросил Мелиссу, останется ли он на дереве.

— Это матка, — сказала Мелисса и фыркнула. — Просто красуется. Вернётся, если ей дорога собственная шкура.

— Вы что-нибудь знаете об этих девочках? — спросил я.

Мне показалось, что из дома за её спиной донёсся пульсирующий гул — глубокое гудение, которое усилилось, а затем затихло в фоновом шуме.

— Если только они не покупали у нас мёд, — сказала она.

— А вы не оставляете мёд себе? — спросил я.

Послеполуденное солнце ловило пушистые светлые волоски на её руках и плечах.

— Не глупите, — сказала она. — Куда мне столько мёду?

Я уехал не сразу. Вместо этого я опёрся о заднюю часть «Асбо», где была тень, и записал свои заметки. Всегда полезно делать это сразу после разговора — память свежа, к тому же перепуганные подозреваемые известны тем, что, решив, что полиция уже ушла, выходят из дома, неся всякие улики. В одном известном случае — части тела. Перед тем как начать, я настроил свою рацию «Эйрвейв» на каналы Уэст-Мерсии, чтобы слушать операцию, пока заканчиваю.

У многих журналистов есть доступ к «Эйрвейву» или доступ к тому, у кого он есть, так что в громких делах полицейские жаргон и профессионализмы становятся очень плотными. Никто не хочет, чтобы их «неуместный» юмор украсил первую полосу в день, когда нет других новостей — такая штука может убить карьеру. По «Эйрвейву» я слышал, как операция переходит в критическую стадию. АКПО[7] не болтает по рации, но было ясно, что запросы о помощи теперь перенаправляются через Полицейский национальный информационно-координационный центр (ПНИКЦ) — в просторечии «паника», особенно если вы дошли до того, что пришлось его вызывать.

Это была не моя операция, и если бы я поехал дальше по чужой территории, там бы говорили на другом языке, вероятно, на валлийском. И если бы полиция Уэст-Мерсии захотела моей помощи, она координировалась бы через ПНИКЦ, и я даже не был уверен, какую именно взаимопомощь я бы предоставлял.

Но вы не можете уйти, правда? Не когда речь о детях.

Я позвонил Найтингейлу и объяснил, что хочу сделать. Он счёл это «превосходной идеей» и согласился уладить необходимые формальности.

Затем я забрался в свою раскалённую машину и задал навигатору курс на полицейский участок в Лемстере.

Мне почудилось, что с холмов ко мне донёсся злобный крик, но это, наверное, было что-то сельское — какая-то птица.

Да, точно птица, сказал я себе.

2. Взаимопомощь

Большие города истончаются на окраинах. Отдельные дома сменяются сблокированными, затем — террасами, которые вытягиваются вверх на пару этажей, пока вы не достигнете либо исторического центра, либо — что чаще — того, что от него осталось после двойного удара авиабомб и послевоенного планирования. В сельской местности города начинаются так внезапно, что секунду назад ты ехал среди открытых полей — и вот уже перед тобой ансамбль отреставрированных домов раннего Нового времени. А потом, прежде чем ты успеваешь определить, была ли та штука настоящим тюдоровским фахверком или просто викторианской причудой, ты уже вылетел с другой стороны, и краснокирпичный гипермаркет заполняет зеркало заднего вида.

Лемстер (произносится «Лемстер», на случай, если вы не знали) оказался немного интереснее. И я, наверное, потратил бы время, чтобы полюбоваться его рыночной площадью, если бы навигатор не выкинул меня прямиком на объездную, которая делала именно то, что обещала на этикетке. Город уже остался позади, когда я пересёк мост обратно через железную дорогу и свернул с кольцевой развязки в сонный с виду промпарк, где находился местный участок.

Полицейские участки в зелёной зоне строят на окраинах по той же причине, что и супермаркеты — площадь и парковка. Моим первым настоящим участком был Черинг-Кросс, в самом сердце одного из самых загруженных БОПО[8] в Мете — там мы едва втискивали все оперативные машины, фургоны, «машины отдела по борьбе с клубной преступностью»[9], скрытые патрули отдела нравов и прочий автопарк в гараж, и никто в звании ниже суперинтенданта не получал парковочного места.

Но в участке Лемстера было две парковки — для публики и для полиции. И, как я узнал позже, собственная вертолётная площадка. Само здание представляло собой трёхэтажную краснокирпичную постройку с буйным изгибом, превращавшим дальний конец в нос корабля, так что с одной стороны оно выглядело как весёлая сказочная лодка, севшая на мель в километрах от моря. Парковка для посетителей была забита до отказа среднеразмерными хетчбэками, фургонами спутниковой связи и толпой белых людей, бесцельно слонявшихся вокруг — знаменитый пресс-пул, понял я. Я взглянул на них, объехал квартал и подъехал ко въезду на полицейскую парковку. На мой взгляд, её огораживал смехотворно низкий забор, который любой злоумышленник мог бы легко перелезть, чтобы натворить бед на полицейской территории — меня это не впечатлило, несмотря на вертолётную площадку.

Я подкатил к автоматическим воротам, высунулся из окна и нажал кнопку на домофоне, прикреплённом к столбу. Сообщил скрипучему голосу на том конце, кто я, и помахал удостоверением перед глазком камеры. В ответ раздалось утвердительное хрюканье, и ворота с грохотом открылись. Для полицейской парковки она была подозрительно пуста — всего пара неброских «Воксхоллов» и слегка потрёпанный «Ровер 800». Должно быть, на поиски бросили абсолютно все силы.