Владетель (СИ) - Волков Тим - Страница 35

Длинный коридор с узкими высокими окнами, выкрашенные в черный цвет скамейки вдоль стен — все, как в любом казенной учреждении… «присутствии», как было принято говорить.

— Ждите!

Постучав, унтер поправил на голове синюю, с голубым околышем, фуражку и заглянул в дверь:

— Доставил, господин штаб-ротмистр… Есть — ввести.

В большом, с двумя окнами, кабинете, под парадным портретом государя-императора, располагался большой конторский стол, обитый синим сукном, с начищенным до золотого блеска бронзовым чернильным прибором и массивным пресс-папье.

Сидевший за столом Ващенков оторвался от бумаг, поднял голову и кивнул на стоящий напротив стола стул:

— Садитесь! Ну-с… С чего начнете?

Худой, невысокого росточка, с узким, с редкими светлыми усиками, лицом и задорной мальчишеской челкой, штаб-ротмистр явно строил из себя Шерлока Холмса. Хотя, нет — вряд ли он о таком знал, романы еще не перевели, я, по крайней мере, не видел.

Заложив ногу на ногу, я скептически хмыкнул:

— Полагает, это я должен начинать? Может, все-таки скажете, что мне инкриминируется? И нужен ли в этом деле присяжный поверенный?

— Хм… — жандарм недобро прищурился. — Ну, что же… Вы, господин Громов, подозреваетесь в совершении ряда государственных преступлений. А именно — распространение и агитация против существующего строя и создание тайных обществ!

— Вот как? Сразу обществ? — я едва сдержал смех. — И сколько же обществ я создал? А, главное, каких? И в чем выражается агитация? Я что же, прокламации выпускал?

Штаб-ротмистр смахнул с глаз челку:

— Общество у вас на прииске имеется, признайте. Взять хоть господина Решникова… осужденного и сосланного! Кто вам разрешил использовать его в качестве врача?

— А что? Нанимая человека, я должен спрашивать разрешения у властей? — парировал я.

— В данном случае — обязаны!

— А позвольте поинтересоваться, на основании чего? И где, с позволения сказать прокламации? Очень интересно было бы на них взглянуть…

— Но! Но! Не забывайтесь, господин Громов! — сделав строгое лицо, усмехнулся жандарм. — К тому же у нас имеется заявление!

— Заявление? — я потер руки. — Ах, вон оно что… Позвольте предположить, Александр… э-э?

— Витальевич!

Витальевич…

Как предприниматель из гнусно-лихих девяностых, я прекрасно знал основы психологии — на практике постиг. Одно дело — «гражданин начальник» или там — «господин штаб-ротмистр» и совсем другое — Александр Витальевич! Как-то более располагающе звучит. По-домашнему…

— Александр Витальевич! Осмелюсь предположить, что заявление сие написал господин Огнев… Или некий есаул Дьяков, с коим у нас типичный конфликт коммерческих интересов!

— Так-так… — склонив голову набок, жандарм забарабанил пальцами по столу. — Значит, кое-что вы, все же, признаете?

— Конфликт интересов признаю. Все остальное — нет!

— Кстати, о есауле… — что-то вспомнив, Ващенков вытащил из кармана большие серебряные часы. — Там, кажется, еще и судебное дело… Сейчас следователь должен прийти. Ну, и насчет вас заодно…

— Следователь? — озаботился я. — Уже и следователь? Не-ет, мне определенно нужен присяжный поверенный!

— Вот господину следователю и заявите! — с явным облегчением бросил жандарм. — Раз уж судебное дело. И вы там тоже — фигурант.

Вот уж тоже — словечко! Этакое неопределенно-бюрократическое. Фигурант! То ли он украл, то ли у него украли… то ли просто мимо проходил. Журналисты почему-то это словцо обожают… верно, потому что обычно и не знаю толком ничего. Пишут по принципу — слышали звон…

В дверь снова постучали. Заглянул давешний толстомордый унтер:

— Ваше благородие, там…

— Следователь пришел? — нетерпеливо перебил Ващенков.

— Да.

— Так проси же!

Дверь отворилась, и в кабинет вошел… старый мой знакомый, судебный следователь Пантелеев, Филимон Кузьмич. Лет сорока пяти, с круглым простоватым лицом и оттопыренной нижней губою, он больше напоминал заштатного, не хватающего с неба звезд, бюрократа, нежели умного и хваткого следователя, каким, в сущности, был.

Залысины, небольшие усики, широкий нос и маленький бегающие глазки неопределенного цвета. Одет Филимон Кузьмич был все так же — неброско, но с этаким провинциальным шиком. Бархатный темно-синий сюртук с модным высоким воротом, узорчатый шейный платок и полосатые «американские» брюки, к которым совершенно не шли узкие начищенные штиблеты.

— Это вы… судебный следователь Пантелеев?

Однако, штаб-ротмистр его не знает! Впрочем, ничего удивительного — ведомства-то разные: полиция, жандармерия, прокуратура, суд. Следователи ни там, ни сям не свои… даже в суде, где главные люди — судьи.

Следователь развел руками:

— Да, он самый и есть! Надворный советник Пантелеев, Филимон Кузьмич!

Услыхав чин, равный армейскому подполковнику, штабс-ротмистр на всякий случай вскочил на ноги вытянулся:

— Господин надворный советник! Разрешите доложить…

— Да не надо так громко, зовите вот, Филимоном Кузьмичем… — усаживаясь, Пантелеев поморщился и подмигнул мне. — Не надо докладывать. Если что понадобиться, я сам вас спрошу, хорошо?

— Так точно, господин… Филимон Кузьмич.

— Вот и славненько! Тем более — мой протеже вот у вас сидит — господин Громов… Здравствуйте, Александр Андреевич.

Пантелеев протянул руку… И снова повернулся к жандарму:

— А вас, господин штаб-ротмистр, как величать? Ах, Александр Витальевич… Ну, Александр Витальевич, что же — начнем! Давайте-ка дело… Бумаги, бумаги давайте… взгляну… Ох, дурень старый! Главное-то забыл… Вот… Вот — поручение господина губернского прокурора… Относительно некоего господина Дьякова, есаула… Да вы, верно, знаете уже.

— Да-да, — предавая бумаги, покивал штаб-ротмистр. — Кое-что знаю…

— Ага, ага… — продолжал следователь. — Значит, в отношении господина Дьякова, есаула… господином губернским прокурором возбуждено дело по признакам состава преступления… предусмотренного главой первой статьи трехсотой «Уложения о наказаниях уголовных и исправительных» от одна тысяча восемьсот сорок пятого года. А именно, раздел четвертый: «О преступлениях и проступках против порядка управления». Проще говоря — самоуправство, сопряженное с использованием должностного положения и применением насилия, опасным для здоровья и жизни.

— Та-ак… — Ващенков пригладил челку. — Вот, значит, как?

— Так, — улыбнулся Филимон Кузьмич. — Я вам сейчас отдельное поручение выпишу. О доставлении означенного есаула. Вообще-то это дело полиции… Но раз уж он у вас все равно — фигурант…

— Верить ли слухам, Антон Антонович? К вам привалило необыкновенное счастие? Артемий Филиппович. Имею честь поздравить с необыкновенным счастием. Я душевно обрадовался, когда услышал… Анна Андреевна! Марья Антоновна!

Коробкина играл молодой вертлявый артист, с густо напомаженными бровями, коему, верно, куда больше подошла бы роль Хлестакова, почему-то доставшаяся тучному и уже немолодому актеру. Впрочем, Анну Андреевну и Марью Антоновну играли о-очень молоденькие барышни, вряд ли старше Лулу.

Тем не менее, мы с Елизаветой Петровной, сидя в пятом ряду, искренне наслаждались зрелищем. Благовещенский театр драмы был основан в декабре прошлого года, когда на арендованной сцене городского Общественного Собрания состоялся первый спектакль с участием профессиональных актёров — «Ревизор» по пьесе Н. В. Гоголя.

Собственно, он сейчас и шел… Все там же, все в тех же декорациях, на той же сцене.

Однако же, главным было отнюдь не это, а то, что мы с Лизаветой сидели рядом, перешептывались, улыбались друг другу…

Между тем, на сцене появились Бобчинский и Добчинский…

— Марья Антоновна! Честь имею поздравить. Вы будете в большом, большом счастии, в золотом платье ходить и деликатные разные супы кушать; очень забавно будете проводить время.

— Марья Антоновна, имею честь поздравить! Дай Бог вам всякого богатства, червонцев и сынка-с этакого маленького, вон энтакого-с, чтоб можно было на ладонку посадить, да-с! Все будет мальчишка кричать: уа! уа! уа!..