Владетель (СИ) - Волков Тим - Страница 15

— Много? — спросил я.

— Пока не много. Но если дальше так пойдёт — мы потеряем ход.

— Останавливай.

— Уже, — он шагнул к рычагу, потянул было на себя.

Но не успел.

— Может, клапан заклинило? — Грива, стоявший в двух шагах, вдруг сорвался с места. — Да точно клапан! Надо поправить только! Все сейчас заработает. Я мигом!

— Стой! — заорал я. — Не лезь! Остынуть должно!

Он даже не обернулся. Отмахнулся — небрежно, будто от комара — и бросил через плечо:

— Я быстренько…

Я рванул следом, но не успел схватить за рукав.

— Грива, мать твою! Стой!

Михаил тоже закричал что-то, но я не разобрал — все звуки слились в один сплошной гул.

Грива подскочил к цилиндру. Протянул руку к штоку — туда, где пар вырывался пульсирующими клубами.

— Говорю же, заклинило…

Он не договорил.

Раздался хлопок. Утробный глухой звук, словно лопнул перезрелый арбуз. И змеиное шипение. Все заволокло липким горячим паром.

Гриву откинуло как тряпичную куклу.

— Цилиндр не выдержал! — крикнул Михаил.

Но я понял уже это и без него. Чугунный осколок, размером с ладонь, вонзился в землю в трёх шагах от меня. Другой, поменьше, ушёл в стену склада, пробив доску насквозь.

Грива лежал на спине, раскинув руки. Белая рубаха стала красной — вся, сразу, от ворота до пояса. Парень не шевелился.

Федот подполз к нему на четвереньках, взял за руку.

— Грива… Грива, ты чего? — голос его был тонким, детским, совсем не похожим на обычный бас. — Ты живой? Ты ж…

— Отойдите! — Решников, откуда-то взявшийся, растолкал мужиков, опустился на колени рядом с Гривой. Потрогал шею. Замер.

Поднял голову. Посмотрел на меня.

Я всё понял по его глазам.

— Жив? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Нет, Александр Андреевич, — тихо сказал доктор. — Мертв.

В фанзе было темно.

Я не стал зажигать лампу и даже не разделся. Просто сидел на краю лежанки, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрел в потолок. Там, в темноте, ничего не было — только доски, щели, паутина. Но я всё равно смотрел, потому что если закрыть глаза, становилось хуже.

«Да ничего, я быстренько…»

Голос Гривы звучал в ушах так же отчётливо, как несколько часов назад. Я слышал его интонации — эту небрежную, мальчишескую лихость, с которой он отмахнулся от меня. Отмахнулся и шагнул к цилиндру.

Я снова видел его спину — белую рубаху, старый кожаный жилет. Видел, как он протягивает руку к штоку. Как пар вырывается из-под поршня рваными, кашляющими клубами.

Вот ведь дурак! Ну зачем полез? Ни черта в этом не разбирается, а полез!

А если бы я крикнул громче? А если бы успел оттащить? А если бы с самого начала запретил подходить к машине без команды?

Эх, столько вопросов! Хотя правда простая и тяжёлая, как тот чугунный пест, который сегодня утром падал в такт, как сердце. Грива умер, потому что я не предусмотрел проверку металла.

Не предусмотрел. Даже не подумал. В прошлой жизни, когда я подписывал контракты и принимал объекты, существовали нормы, стандарты, дефектоскопы, рентген, контроль качества — десятки людей, которые отвечали за каждый болт, каждую сварную швабу. Здесь нет ничего.

Пушка оказалась с трещиной. Поэтому и продавалась задешево вместо того, чтобы выполнять свою основную функцию. Почему я не подумал об этом? Почему не догадался?

«Потому что я привык к победам, — злобно подумал я. — Тигра убил, казаков отбил, с золотом пошло как по маслу. Вот и поверил в свою могущественность. Поверил, что знания из будущего делают меня неуязвимым. Особенный!»

А оказалось — нет.

Я встал, прошёлся по фанзе. Наткнулся на стол, за которым мы с Михаилом рисовали чертежи. Бумаги лежали ровной стопкой — расчёты, схемы, пометки карандашом. Я провёл пальцем по краю верхнего листа, где Михаил вывел крупными буквами: «ПРОЧНОСТЬ — ЗАПАС 3 КРАТНЫЙ».

Запас — это было про котёл, не про цилиндр. Цилиндр мы не считали. Пушка — она и есть пушка. Чугун, да такой толстый. Ну что может случится?

Дурак.

Я сел за стол, уронил голову на руки. В ушах всё ещё звучал тот глухой, утробный «бух» взрыва. И после него — тишина. И Федот, который полз к Гриве на четвереньках, звал его по имени, как маленького.

«Грива… Грива, ты чего? Ты ж живой?»

А Грива не отвечал. Лежал на спине, раскинув руки, и белая рубаха становилась красной, прямо на глазах.

Холм, где хоронили умерших форта, находился в четверти версты от частокола, на сухом, продуваемом всеми ветрами месте. Отсюда была видна река — широкая, серебристая, уходящая к горизонту. Грива любил смотреть на реку. Часто, после смены, уходил на берег, стоял молча, глядя на воду.

— Здесь ему будет хорошо, — сказал Степан, когда последний ком земли упал на крышку самодельного гроба.

Мы стояли вокруг свежей могилы. Те, кто был в форте. Все, кроме караульных, которых Базиль оставил на вышках — мало ли что. Мужики в чистом, кто в чём пришёл. Китайцы из бригады Ли Вэя — тоже. Иван в своей малице, хотя было тепло. Доктор Решников с перевязанной рукой — помогал тащить носилки, потянул связку.

Михаил стоял чуть поодаль, не поднимая головы. Бровь ему зашили, под глазом расплылся синяк, но он отказывался лежать в лазарете. Пришёл. Стоял, сжимая в руках кепку, и смотрел в землю.

Я шагнул вперёд.

Говорить не хотелось. Не потому, что нечего сказать — а потому, что любые слова сейчас звучали бы фальшиво.

— Грива, Григорий, — сказал я. — Ты был хорошим человеком. Не всегда послушным — но хорошим. Мы не сберегли тебя. Я не сберёг.

Помолчал.

— Прости.

Мужики зашевелились. Кто-то кашлянул. Степан, стоявший рядом, опустил голову.

Я нагнулся, поднял с земли чугунный обломок — тот самый, что вырвало из цилиндра. Острый, рваный край, внутри — тёмная, пористая поверхность. Трещина, которая убила Гриву, уходила вглубь металла.

Я положил обломок на свежий холмик, у самого креста.

— Это убило тебя, — сказал я. — Пусть оно здесь лежит. Чтобы мы помнили.

Степан шагнул следом, поправил крест. Помолчал. Потом сказал, не глядя на меня:

— Грива сирота был. Ещё с малолетства. В детдоме вырос, потом в порту к нам прибился. Никого у него нет.

Мужики начали расходиться первыми. Кто-то перекрестился, кто-то просто повернулся и пошёл, не оглядываясь. Ли Вэй задержался у могилы дольше всех. Стоял, сложив руки на груди, и смотрел на реку. Потом поклонился — низко, по-своему, — и молча ушёл.

Несколько дней форт молчал.

Шлюзы работали — куда деваться, золото не подождёт. Но мужики работали молча, без обычных шуток и переругиваний. В столовой никто не смеялся. Даже китайцы, которые обычно пели за работой, теперь только переговаривались вполголоса.

Михаил заперся в своей избе. Я его не торопил. Видел, как он выходит по утрам — бледный, небритый, с красными глазами — и идёт к реке. Стоит там, смотрит на воду. Потом возвращается, запирается снова.

Первый день. Второй. Третий.

«Парню надо отдохнуть, — понял я. — Побыть одному и собраться с мыслями. Трагедии он еще не видел, молодой слишком, переживает сильно».

Машину не разбирали. Я попытался было, да Михаил остановил, почти закричав, чтобы я ничего не трогал. Так и оставили, как памятник нашей глупости.

Я уже думал, что вся эта идея так и похорониться после этого несчастного случая, как в ночь на четвёртый день ко мне пришел гость. Я сидел в фанзе, перебирал записи. Михаиловы расчёты — те, что он делал в первые дни, до взрыва. В дверь постучали.

— Не заперто.

Вошел Михаил.

Он похудел, осунулся. Глаза провалились, под ними залегли тёмные круги. Бровь заживала плохо — Решников говорил, что может остаться шрам. На мое удивление Михаил был гладко выбрит, в чистой рубахе, с очками на носу.

— Александр Андреевич, — сказал он. — Я… можно?

— Садись.

Он сел на лавку, положил на стол пухлую папку. Я узнал её — там были чертежи. Те самые, которые он рисовал ночами, когда мы только задумали машину.