Владетель (СИ) - Волков Тим - Страница 14

— Не чудо, — поправил я. — Физика.

— Какая разница? — он поднял голову, и в свете догорающей зари я увидел его лицо — усталое, бледное, но спокойное. — Чудо или физика — главное, что это будет наше. Мы сделали это. Своими руками.

— Ещё не сделали, — напомнил я.

— Завтра сделаем.

Мы посидели ещё немного, потом Михаил встал, отряхнул штаны.

— Пойду, высплюсь. Завтра нужна ясная голова.

— Это верно. Иди.

Он ушёл, а я остался. Ночь была тёплой, ветер тянул с реки рыбой и сыростью. Я смотрел на машину — неуклюжую, страшную, похожую на паровоз, который сошёл с ума и решил стать молотом, — и думал. Либо мы перестанем зависеть от кирок и лопат. Либо нас разнесёт в клочья вместе с этой бочкой и пушкой.

Солнце только-только перевалило за сопки, когда я вышел на крыльцо. Воздух был ещё прохладным, с реки тянуло влажной свежестью, но небо обещало ясный, погожий день. Такой, когда всё должно получиться.

Площадка у промывочного шлюза была уже полна народу.

Мужики стояли полукругом, сгрудившись плечо к плечу, и даже с расстояния я видел — сегодня не обычный рабочий день. Федот, вечно угрюмый и нечёсаный, надел вдруг новую ситцевую рубаху — ту, что берег для выходов в город. Степан выскоблил сапоги до зеркального блеска и пригладил бороду. Даже китайцы из бригады Ли Вэя пришли при параде: в чистых тёмных куртках, с аккуратно заплетёнными косами.

Грива стоял в первом ряду, засунув руки в карманы широких портов, и скалился, как мальчишка перед ёлкой. Рубаха на нём была свежая — видно, выменял у кого-то за пайку. Белая, навыпуск, поверх неё — старый кожаный жилет.

— Ишь, жених! — хмыкнул Федот, кивая на его наряд.

— А чего? — Грива повернулся, сверкнул глазами. — Не каждый день такое чудо иноземное запускаем. Может, в историю войдём.

— В историю, — усмехнулся Степан. — В анекдоты войдёшь!

Мужики засмеялись, но без злобы.

Я прошёл сквозь толпу к центру площадки, где возвышалась наша конструкция.

Выглядело всё конечно… неправильно. Слишком грубо и кустарно. В прошлой жизни я бы не подпустил такую машину и на сто метров. Но здесь, это было лучшее, что мы могли сделать.

— Ну что, Михаил? — я повернулся к инженеру. — Готовы?

Михаил стоял у котла, щупая какую-то трубку. Глаза парня блестели, на лбу выступила испарина, но не от страха — от возбуждения.

— Вода залита, дрова заложены, уголь подсыпан, — отчеканил он, не глядя на меня. — Давление поднимаем постепенно. Через час начнём.

— Через час? — переспросил я. — А не рано? Может, ещё раз всё проверить?

— Я уже трижды проверил, — он поднял голову, и я увидел в его взгляде нечто, чего давно не видел: спокойную, почти дерзкую уверенность. — Александр Андреевич, мы сделали всё, что могли. Остальное — за паром.

Я кивнул. Отошёл в сторону, чтобы не мешать.

Мужики расступились, давая мне место в первом ряду. Встали молча, глядя на машину. Кто-то закурил, кто-то просто смотрел, прищурившись от солнца. Грива вертелся, не находил себе места.

— Барин, — окликнул он, — а страшно тебе?

— Нет, — соврал я.

— А мне — да, — он усмехнулся, но усмешка вышла натянутой. — Боюсь, она не то что породу — сама себя разнесёт. А мы тут, как дураки, стоим, хлопаем.

— Типун тебе на язык, — буркнул Федот.

— А что? Я ж к примеру. Вдруг правда?

— Не каркай.

— Ты паровоз видел? А сколько он вагонов за собой тянет? Вот тут также.

— Это не паровоз!

— А похож! — не унимался Грива.

— Ты видел, чтобы паровоз взрывался? — Федот уже был раздражен.

— Нет.

— Ну вот и тут так же.

Грива почесал затылок.

— И то верно.

Михаил шикнул, прося тишины, поднял руку.

— Давление есть! Пошло.

Голос его прозвучал звонко, почти по-мальчишески. Он стоял у котла, одной рукой держась за манометр, другой — за рычаг клапана. На лице — сосредоточенность и торжество одновременно.

— Добралось до нормы. Можем запускать.

— Давай! — крикнул я.

Он повернул рычаг.

Что-то щёлкнуло внутри цилиндра. Из-под клапана вырвалась тонкая струйка пара — белая, почти прозрачная на солнце. Мужики замерли. Кто-то попятился. Грива, наоборот, шагнул вперёд, вытянул шею.

— Ну же… — прошептал я.

Поршень дёрнулся. Медленно, с трудом, будто просыпаясь после долгого сна, он пошёл вверх. Шток потянул за собой верёвку. Пест — та самая чугунная гиря, которую мы вчетвером едва поднимали, — оторвался от земли.

— Идёт! — крикнул Михаил. — Идёт, чёрт возьми!

В верхней точке поршень замер на секунду. Я затаил дыхание.

Золотник щёлкнул — и пар со свистом вырвался в атмосферу.

Пест рухнул вниз.

Бух.

Звук был глухим, ровным, тяжёлым. Я почувствовал его ступнями. Мужики ахнули.

— Сработало, — выдохнул кто-то.

— Слава тебе Господи! — Степан перекрестился.

Федот вытер лоб рукавом. Базиль присвистнул. А Грива — Грива подскочил к Федоту и с размаху хлопнул его по плечу, да так, что тот качнулся.

— Видал? Видал? — закричал он. — Работает, дьявол! Как часы!

— Отвали, — огрызнулся Федот, но без злости, и сам заулыбался.

Поршень снова пошёл вверх. Снова щёлкнул золотник. Снова — бух!

Такт. Второй такт. Третий.

Я стоял, смотрел на неё и чувствовал странное, почти забытое ощущение гордости.

«Сработало, — подумал я. — Чёрт возьми, сработало! Надо же!»

Я посмотрел на Михаила. Он стоял у котла, снял очки, вытер их о рубаху — и улыбался. Улыбался так, будто он только что сдал самый сложный экзамен в жизни.

— Молодец, — сказал я. — Ты гений.

— Мы гении, Александр Андреевич, — ответил он. — Мы вместе.

Мужики зааплодировали. Кто-то крикнул «ура!». Грива прыгал, как мальчишка, и что-то орал, перекрывая гул машины.

А она падала и поднималась. Падала и поднималась.

Бух. Бух. Бух.

Ровно, тяжело, неумолимо.

Степан бросил под пест булыжник и его одним движением разнесло в пыль.

— Видал? — только и смог произнести Грива, пораженный увиденным. — В труху!

— Александр Андреевич, — Михаил подошёл ближе, голос его дрожал от возбуждения. — Давление стабильное. Котёл держит. Мы сделали это. Мы реально это сделали!

— Тише, — я открыл глаза. — Не сглазь.

Начали лопатами и ведрами подкидывать руду под пест, молотить ее в пыль. Это зрелище особенно понравилось мужикам и они принялись оживленно обсуждать что еще можно с помощью этого песта разрушить.

— А скалу?

— И скалу разобьет!

— А вот голец не возьмет.

— Голец точно не возьмет, если крупный.

— Чего городите? Голец точно возьмет, вон как крошит.

— А у меня в деревне ведьма жила, так она себе еще при жизни могильный камень смастерила. И сказала, что его никто не разобьет. Как думаете, возьмет его пест этот?

— Если ведьмой заколдован, то ничто не возьмет. Кроме лба твоего! Уж им любой камень разбить можно!

Захохотали.

Но на одиннадцатом ударе что-то изменилось.

Я не сразу понял, что — просто заметил, как Грива, стоявший у края площадки, вдруг перестал улыбаться. Вытянул шею, всмотрелся.

— Чего это? — спросил он у Федота.

— Чего?

— Пауза дольше стала. Вроде.

Я перевёл взгляд на машину. Поршень ушёл вверх — медленно, тяжелее, чем прежде. Замер в верхней точке. Золотник щёлкнул. Пест рухнул вниз.

Бух.

Нормально. Всё нормально. Кажется…

Но следующего подъёма пришлось ждать дольше. Секунда. Две. Три.

— Михаил! — окликнул я. — Что там?

Инженер уже шёл к цилиндру, на ходу снимая очки и протирая их о рубаху. Надел, наклонился, приставил ухо к корпусу.

— Не слышу клапана, — сказал он негромко. — И пар идёт не так.

Я подошёл ближе.

Из-под поршня вырывался белый, густой пар — не ровной, упругой струёй, как должно было быть, а пульсирующими, рваными клубами.

— Давление падает, — Михаил выпрямился, лицо его было бледным. — Где-то утечка. Возможно, в цилиндре.