Магазинчик нужных слов - Уэда Кэндзи - Страница 9

— …Хорошо. Потом. — Она отпивала глоток за глотком остатки пива, которое мы налили, когда чокались, и кивала.

— Ну что с тобой? Какая-то ты невеселая.

— А? Да… м-м, наверное, слишком усердно готовила, немного устала. — Нацуко-сан слабо улыбнулась. — Рин, слушай.

— М?

— Нет, ничего… Токио, наверное, будет здорово. — Сказав это, она добавила: — Токио… интересно. Хотелось бы и мне съездить.

— Так приезжай в гости, чего тебе стоит?

Нацуко-сан молча покачала головой:

— Если речь о поездке просто так, я и сама бывала в Токио. Только это было много десятков лет назад.

— …Ну и ладно.

Разговор снова прервался. Только старые маятниковые часы, висящие на столбе[65], отбивали «тик-так», разносясь по столовой. Сколько же прошло минут? Я отложил палочки и посмотрел на Нацуко-сан.

— Нацуко-сан, слушай.

— М?

— Я вот… все хотел спросить… меня давно это мучает, — начал я не очень уверенно. — Помнишь, когда я учился в средней школе, я наговорил тебе грубостей? Прости меня. Я все хотел извиниться за те слова… «ты мне даже не мать».

Нацуко-сан на мгновение удивилась, но сразу же тихо улыбнулась:

— Ты об этом переживал?

— Да, потому что я сказал ужасные вещи.

Нацуко-сан слегка покачала головой и повернулась ко мне:

— Честно говоря, тогда мне было немного больно. Но потом я подумала: твоя мать не раз осыпала меня куда более жестокими словами, так что по сравнению с ними это ерунда. Скорее, мне даже было немного приятно.

— Приятно?

— Да. Потому что ты всегда ко мне относился с такой осторожностью, с такой вежливостью… Мог бы и почаще капризничать, ничего страшного не случилось бы…

— Что ты такое говоришь… — удивился я, но дальше слова не шли. На самом деле было еще кое-что, что я хотел сказать. Но почему-то я снова не смог вымолвить это.

— Слушай, Рин. Я тоже должна перед тобой извиниться. — Нацуко-сан поставила стакан и выпрямилась. — Когда тебе было десять, в ту пору с церемонией половины совершеннолетия… твоя мать объявилась. Сказала, что хочет забрать тебя обратно.

— Вот как…

— Да. Сказала, что ее муж уезжает в заграничную командировку и она не знает, ехать ли с ним. Говорит, он может уехать один, а она останется в Японии, заберет тебя, и вы будете жить вдвоем. А если она уедет за границу, то не вернется ближайшие десять лет, и тогда второго шанса жить с тобой у нее, наверное, уже не будет.

Я слышал это впервые. И слушал, кажется, не дыша.

— Меня это взбесило. Такая эгоистка, — выдохнула Нацуко-сан шумно. — Но она твоя родная мать, и я не знала, что делать. Она просила: «Дай мне поговорить с Рином». Но ребенок в десять лет… это такой чувствительный возраст, о каком спокойном решении может идти речь? Я была против. В общем, наши разговоры ходили по кругу. И тогда я предложила пари.

— Пари?

Нацуко-сан кивнула и продолжила:

— Помнишь, как мы летом ездили в универмаг вдвоем?

— Да… — с трудом выдавил я из себя.

— Помнишь, я оставила тебя в отделе игрушек и ненадолго ушла?

— А, ну да. Ты сказала: «Посмотрю косметику, скоро вернусь, подожди здесь».

— В тот момент твоя мать стояла прямо перед тобой.

У меня не нашлось слов.

— Мы договорились: если ты окликнешь ее и скажешь «мама?» — я отдам тебя… — Глаза Нацуко-сан наполнились слезами. — Мне тогда только что исполнилось шестьдесят, некоторые мои одноклассники уже умерли. Я боялась, доживу ли до того дня, когда ты встанешь на ноги. И в то же время мне так хотелось продолжать жить с тобой. Поэтому, когда она пришла ко мне, я действительно растерялась. Я предложила пари… но так боялась узнать результат, что убежала наверх, словно это могло спасти меня от того результата, которого бы я не хотела… И тогда же заказала ту самую авторучку.

Нацуко-сан, сама того не замечая, все продолжала называть свою дочь «она». Промокнув глаза салфеткой, Нацуко-сан тихо продолжила:

— Минут через двадцать я вернулась в отдел игрушек и увидела, как ты стоишь у витрины с пластиковыми моделями и внимательно их разглядываешь. Мне стало так легко… я чуть не рухнула там же, на месте. До сих пор помню это чувство. Потом она позвонила и сказала, что так и не решилась заговорить с тобой. «Видимо, не видеться с ним семь лет все же было ошибкой…» — сказала она тогда.

— Угу… — ответил я тихо, не зная даже, что должен чувствовать сейчас.

— Рин, прости меня. Наверное, все-таки стоило устроить вам встречу, чтобы вы поговорили. Если бы я так сделала, у тебя, возможно, была бы другая жизнь. Прости… — прошептала Нацуко-сан, совсем закрыв глаза.

— …Нет, все нормально, — едва выдавил я из себя эти слова. — Спасибо за угощение. — Сказав это, я оставил Нацуко-сан и ушел к себе в комнату.

Комната, из которой я уже отправил большую часть вещей, была пустой и гулкой. Вспомнив о подарке, я порылся в ящике стола и нашел авторучку Montblanc, которая все это время лежала без дела. Я осторожно положил ее в рюкзак и, под звуки того, как Нацуко-сан мыла внизу посуду, незаметно провалился в сон.

Когда я закончил переписывать письмо начисто, была уже половина пятого. Начал я так:

Затем я написал, что получил первую зарплату в пятницу; что старший коллега посоветовал: «На первую зарплату стоит купить подарок тому, кто тебе помог», и я поехал за покупками в Гиндзу; что в Гиндзе я оказался впервые и был поражен количеством людей; что от обилия магазинов и товаров я растерялся и не знал, что выбрать. Написал и о том, что в универмаге ко мне обратилась опытная продавщица по имени Кисима-сан и я посоветовался с ней. И что чай, которым она меня угостила, оказался настолько вкусным, что я решил подарить его Нацуко-сан.

Я написал о том, как Кисима-сан посоветовала: «Хорошо бы добавить письмо». И о том, как она дала мне нарисованную от руки карту и я отправился за бумагой и конвертами в «Сиходо» — старую лавку письменных принадлежностей. Конечно, я упомянул и то, как владелец магазина, Такарада Кэн — имя, словно созданное для такого места[67], — обслужил меня с вниманием и заботой. И как благодаря его доброте я сейчас сижу за столом на втором этаже и пишу это письмо… Словом, я описал все, что произошло за сегодняшний день.

— Прямо дневник какой-то… — пробормотал я и горько усмехнулся.

А потом добавил: «В Токио тоже много добрых людей. Не волнуйтесь».

Закончив письмо, я с облегчением потянулся прямо на стуле. Но, опуская руки, задел коробку с авторучкой, и она с глухим стуком упала на пол. Я поспешно встал и присел на корточки. Тканевая подложка выскользнула из коробки, а рядом лежал маленький сложенный листок. Я поднял все это, снова сел на стул и развернул бумагу.

Почерк был Нацуко-сан. Его я узнал бы из тысячи, только она писала с нежными завитками, напоминающими цветочные лозы: