Магазинчик нужных слов - Уэда Кэндзи - Страница 8

— Понятно. Спасибо. Я буду беречь ее. Но в школу с собой такую не возьмешь… — с грустью вздохнул я.

— Ну, когда у тебя появится любимая девушка, используй ее, чтобы написать любовное письмо. А до тех пор можешь просто хранить. Она же не испортится, — рассмеялась она. — Ну, давай есть красный рис.

Я мельком взглянул на нее: Нацуко-сан улыбалась, но глаза ее были полны слез, готовых вот-вот пролиться. Обычно я бы поддразнил ее: «Чего плачешь?» — но почему-то почувствовал, что не стоит сейчас этого делать.

Я посмотрел на тетрадь перед собой. Там было написано: «Универмаг», «Гамбургер и креветки фри», «Церемония половины совершеннолетия», «Красный рис», «Montblanc». Я обвел все это большим кругом.

Вдруг меня отвлек оживленный говор. Я выглянул в окно на улицу внизу. По тротуару, перекидываясь футбольным мячом, прошла группа подростков в школьной форме, наверное, ученики средней школы. В Гиндзе такая шумная компания смотрелась непривычно. Я загуглил на телефоне: неподалеку от станции Симбаси оказалась средняя школа. Видимо, они возвращались оттуда.

В средней школе у меня не было особенно выраженного периода бунта. Я рос послушным ребенком, думаю. Может быть, в глубине души я чувствовал себя виноватым перед бабушкой Нацуко-сан за то, что она воспитывала меня вместо матери? Только один раз, когда я учился во втором классе средней школы[50], по дороге домой после трехсторонней встречи[51] мы повздорили, и я ляпнул: «Ты мне даже не мать!» Лицо Нацуко-сан в тот момент, такое печальное и удивленное, я помню до сих пор. Говорят, даже в близких отношениях нужна вежливость, но эти слова были из тех, которые нельзя произносить именно потому, что вы близки. Однако Нацуко-сан особенно не упрекала меня, промолчала, пропустив все мимо ушей. И это взрослое поведение ранило меня еще сильнее.

И в старшей школе, и в университете мне повезло: можно было ездить из дома. Правда, дорога занимала два часа в один конец, и в старшей школе это было тяжело совмещать с клубной деятельностью[52], а в университете — с подработкой и экспериментами в лаборатории. С оплатой учебы помогли стипендии, так что кое-как выкручивались, но проситься на квартиру было неловко. Тем более что Нацуко-сан не говорила «уезжай», а вставала рано утром, завтракала вместе со мной и готовила мне обед в контейнер[53].

— Не дам твоим друзьям сказать, что твой обед пахнет старичьем! — С этим самопровозглашенным девизом она каждый день готовила мне яркие, красочные бенто, используя книги, журналы и интернет. — Заодно и мой обед становится разнообразнее. Одним выстрелом двух зайцев.

Она смеялась, говоря так, но ей, наверное, было нелегко. Ее курица карааге[54], мини-гамбургеры и мильфей-кацу[55] были просто божественны, и друзья часто клянчили: «Дай одну штучку!» Гарниры — картофельный салат, морковь сирисири, толченый репейник, лопух кимпира[56] — тоже были очень вкусными, и я всегда с нетерпением ждал обеда.

Кроме этих обильных закусок, она клала два больших онигири[57]. Один был неизменно с умэбоси[58], другой — с солеными водорослями комбу[59]. Умэбоси был обернут листом нори, а соленый комбу обычно она оборачивала сушеными тертыми водорослями тороро-комбу[60]. Каждый онигири был в два раза больше обычного, так что даже после занятий в клубе мне хватало до самого ужина.

Когда я начал жить один, я стал покупать онигири в круглосуточном магазине. Первый раз, взяв его в руку, я поразился тому, какой он легкий. Ничего удивительного: в Токио много людей, которые беспокоятся, что едят слишком много. Я, если честно, и пять штук съем и все равно не наемся, но они дорогие, так что приходится ограничиваться тремя. Поэтому в последнее время мне даже снятся сны, где я вгрызаюсь в онигири, которые налепила для меня Нацуко-сан.

Но вот что обидно: переехав в Токио по случаю устройства на работу, я с новой силой осознал, как много я не умею. За месяц до переезда Нацуко-сан устроила мне интенсивный курс домашних дел: с уборкой и стиркой я еще кое-как справляюсь, но с готовкой у меня полный провал. По крайней мере, я хотя бы научился пользоваться рисоваркой. А все остальное оставляло желать лучшего, поэтому я ограничивался растворимым мисо-супом и покупными готовыми блюдами. Вокруг моей квартиры полно круглосуточных магазинов и супермаркетов, я перепробовал готовую еду из разных мест, но вкус был все равно чужим, непривычным. Голод утолить можно, но чтобы на душе стало спокойно и легко — такого нет. С тех пор как я переехал в Токио, может быть, ни разу не случалось, чтобы, отведав что-то, я почувствовал, как оттаивает сердце.

Поэтому сегодня в обед я расщедрился; пошел в старый ресторан западной кухни и заказал фирменный куриный рис[61] с креветками фри. К ним прилагались консоме[62] и маленький салат. Цена за этот небольшой набор была даже немного шокирующей, но я решил считать это наградой самому себе. Вкус был безупречный, и почему-то я вспомнил гамбургер с креветками фри, которые мы ели с Нацуко-сан, когда ходили в универмаг. И еще я подумал: хорошо бы съесть это все вместе с ней. А что она ела сегодня в обед?

Я поднял взгляд от тетради. На краю стола стояли чайная чашка, белоснежное влажное полотенце, аккуратно свернутое в длинной бамбуковой корзиночке, и на деревянной тарелочке лежали дораяки[63]. Рядом была приклеена записка: «Пожалуйста, отведайте, когда будете отдыхать».

Когда Такарада-сан успел это приготовить? Я совершенно не заметил. Надо мной и друзья по студенчеству, и новоиспеченные коллеги смеются: «Рин, когда ты сосредоточен, ты вообще перестаешь замечать, что вокруг происходит». В этом есть доля инфантильности, и уж мне-то, человеку, который пользуется любезностью и столом в первом же попавшемся магазине, такое поведение совсем не к лицу. Мне стало стыдно за себя.

В тетради у меня появились новые записи: «Трехсторонняя встреча», «Первая ссора», «Карааге», «Морковь сирисири». Кое-где чернила расплылись, кое-где — подсохли. Я и раньше замечал, что из глаз текут слезы. Но если прикоснуться к ним рукой, они, наверное, хлынут неудержимо. И это пугало больше всего, потому я не решался прикасаться к лицу.

Полотенце было приятно прохладным. Из чашки поднимался пар. Похоже, с тех пор, как он все это принес, прошло не так много времени. Я развернул полотенце и закрыл им лицо обеими руками. Прохлада приятно легла на распухшие от слез веки. В последний день перед отъездом в Токио Нацуко-сан сказала: «Я ведь какое-то время не смогу кормить тебя тем, что сама приготовила» — и наготовила кучу всего, что я люблю. А еще она приготовила красный рис, впервые со дня церемонии половины совершеннолетия.

Ее семидесятилетие и мое совершеннолетие[64] прошли незамеченными. Мы так и не смогли их отпраздновать, потому что у нас не совпали планы. Если честно, это я просто не смог подстроиться, потому что ставил подработки и лабораторию превыше всего…

Пока я без разбора набрасывался на еду, которая покрывала весь стол, Нацуко-сан смотрела на меня с удовольствием.

— Нацуко-сан, ты тоже ешь, — кивнул я на блюда, которые она не тронула.