Последняя спичка - Варей Мари - Страница 10

Когда он в очередной раз потянулся за своей колой, она заметила на его запястье татуировку. Смеясь, она задрала его рукав, провела пальцами по коже и прочла вслух набитые чернилами слова: «трое из четырех». Она спросила, что это значит, но он снял ее руку со своей и сменил тему разговора. Тактичная, привыкшая общаться с детьми Зоэ настаивать не пыталась. В чужие тайны она никогда не лезла. Беспокоиться не о чем, у них вся жизнь впереди – еще успеют узнать друг друга. А мне очень жаль, что он не воспользовался случаем и не рассказал ей обо всем в том парижском баре с липкими столиками, не вывалил ворох наших воспоминаний возле их почти опустевших стаканов. Тогда она, наверное, поняла бы, кто он есть на самом деле.

Их окружал веселый гул голосов, фоном безостановочно крутились композиции Guns N' Roses. Под конец Зоэ чуть захмелела. На улице, взяв Габриэля за руку, она заулыбалась звездам, пусть их и не было видно за тучами, из-за которых ночь была совсем темной.

– Ты все время улыбаешься, – заметил он, доставая сигарету. На самом деле курить он не собирался, это было лишь поводом высвободить руку.

– А ты никогда… – тепло сказала она в ответ.

Он вымучил полуулыбку, не затронувшую его глаз. Габриэль и Зоэ стояли лицом к лицу, он пристально смотрел на нее, крутя в руках зажигалку. В его мыслях шла яростная борьба. Нет, вариантов у него никаких, и он это знал. А вот у нее… Он мог бы отпустить эту девушку с непостижимой жаждой жизни, с улыбкой, свет которой способен пробраться даже в могилы. Зоэ приблизилась к нему. Взглянув на ее губы, он, помедлив, отступил.

– Это плохая идея.

Надо отдать ему должное: в какой-то мере он ее предупреждал.

– Почему? – спросила она, удивившись его нерешительности.

– Я не завожу серьезных отношений.

– Никогда? Это как с алкоголем?

– Никогда.

Карие глаза Зоэ заблестели.

– Если дело только в этом, знай: я совершенно не собираюсь за тебя замуж, – заявила она.

Разумеется, она действительно об этом и думать не думала.

Она забрала у Габриэля сигарету, которую он держал все еще не зажженной во рту, выбросила в тротуарный водосток и ласково провела рукой по его щеке. В ее жесте не было ни намека на желание соблазнить. В нем заключалась вся та переполнявшая ее нежность, какой она, не раздумывая, одаривала всех вокруг – будь то дети, ободравшие колени на школьном дворе, или взрослые, рассказывающие ей о своих бедах. Для Габриэля этот ласковый жест стал чем-то сродни капельки тепла посреди лютой зимы. Ощущение мимолетное, но достаточно сильное, чтобы на руинах его души проклюнулся крохотный цветок.

Он обнял Зоэ за шею, притянул к себе и поцеловал. Начался дождь. Но ни одному из них и в голову не пришло укрыться в находившейся поблизости арке. Этот поцелуй Зоэ запомнит навсегда. Запомнит, как он разделит ее жизнь надвое, на до и после, как для нее перестанет существовать все вокруг. Отныне она в любой момент сможет, едва закрыв глаза, снова почувствовать жар, заполняющий ее сейчас изнутри, и заново испытать то чувство, что в ее жизни все наконец встает на свои места.

Этот поцелуй пополнил череду событий, которые, как и ее непростое рождение, велосипедная авария или новость о бесплодии, навсегда оставили свой след в ее душе и повлияли на формирование ее личности. Волна эмоций, связанных с этим моментом, станет накатывать на нее всякий раз, когда будет начинаться дождь, когда она окажется улице Монторгёй, когда заметит, как кто-то зажигает сигарету, когда услышит песню Knockin' on Heaven's Door. От этих невероятно сильных эмоций, возникающих внезапно, вне зависимости от ее желания, у нее будет перехватывать дыхание. В общем, как при воспоминаниях о психотравме.

Из дневника Абигаэль

1990 год

Габриэль ходит в школьную библиотеку. Ему можно брать домой по две книги в неделю. Я их успеваю прочитать дважды, а то и трижды, ведь две книги на семь дней – это мало. Истории там взрослые, но я уже все понимаю. Как-то раз я очень разозлила Габриэля, когда выбросила одну книгу в мусорку. Она называлась «Несчастья Софи». Книга была слишком грустная, потому что у Софи умерла мама, и я стала думать, а вдруг моя мама тоже умрет. Я заметила, что она часто ходит в больницу, и тогда нами занимается папа, и мы готовим макароны с кетчупом. Мысль, что смерть мамы, как и любого другого человека, неотвратима (то есть с этим ничего нельзя поделать), немножко убивает меня внутри. Вот я и выкинула ту книгу, пока дерево моих мыслей не разрослось у меня в голове, пока не привело прямиком к несчастью, пока я не перестала дышать совсем.

Габриэль побежал к помойным бакам, но дяденька мусорщик его опередил. А я была очень рада, что эта книга расквасится в огромном кузове грузовика среди вонючих подгузников, баночек из-под йогуртов и яичной скорлупы. Вообще все горести надо всегда отправлять в мусоровоз. Габриэль был другого мнения и даже заплакал. Хотя мальчики плакать не должны. Так говорит папа. Он говорит, что, к счастью, есть он, иначе мама сделала бы из Габриэля размазню, – папе все приходится делать самому. А мама чуть-чуть размазня, ведь она плачет часто. Она думает, никто этого не видит. Мама говорит пойду займусь стиркой, и мы сразу понимаем, что она будет плакать, уткнувшись в полотенца. И трогать ее не надо. Но когда плачет брат, мне становится плохо, как если бы я сама плакала. Поэтому мне захотелось его успокоить, но он оттолкнул меня со словами убирайся, тупица, и я упала на землю.

Я с ним неделю не разговаривала. А может, это он не хотел со мной говорить, – уже не помню. За ужином он бросал на меня такие злобные взгляды, что папа даже спросил, не хочет ли он схлопотать заслуженную пощечину.

Не понимаю. Выбросить в мусорку эту ненужную унылую тоску – не преступление же, как говорит мадам Мишле, у которой никогда ничего не бывает преступлением.

Это как со спичками. Меня всегда ругают из-за пустяка, ругают за спичку. А ведь это всего лишь маленький огонек, очень полезный в полном мраке (в смысле, когда темно). Он такой слабенький и такой красивый! Когда я нахожу коробок, никак не могу удержаться и сжигаю все спички, просто чтобы полюбоваться на то, как танцует золотистое пламя. Это очень красиво. А красота всегда побеждает грусть. Как и музыка, но только эта красота запрещена. Не знаю почему.

Через неделю я все забыла, и мы с Габриэлем снова стали разговаривать. Он, как обычно, надавал мне оплеух. И мне стало легче. Вот только когда Габриэль в очередной раз пошел в библиотеку, ему что-то написали в желтый блокнотик и не позволили взять книги. Он показал это маме и попросил ее там расписаться. Мама стала заламывать руки и все твердила: это невозможно, невозможно, невозможно. Хотя это было возможно, потому что было написано в блокнотике. Мама спросила Габриэля, что он сделал с той книгой, и он ответил, что потерял. Он не рассказал, как я выкинула ее в мусорку. Старший брат для того и нужен: защищать младшую сестру. Это закон джунглей. По закону джунглей, большие всегда должны защищать маленьких. Даже если приходится врать и получать заслуженные пощечины. Габриэль всегда так говорит.

Мама сказала: я должна сейчас же рассказать об этом твоему отцу. Нужно взять у него денег и купить такую же книгу взамен.

Об этом я не подумала. И забеспокоилась, потому что папа совсем не любит, когда мама просит у него деньги. Если просим мы, Габриэль или я, то нормально. Когда папа в хорошем настроении, он дает нам монетку в два франка. Но если к нему обращается мама, у него всегда портится настроение, потому что она целыми днями ничего не делает, только занимается нами, уборкой, стиркой и готовкой, при этом еще и денег у него просит… Раньше я думала, он такой оттого, что мы бедные. Но причина, должно быть, в другом; теперь, повзрослев и прочитав «Оливера Твиста», я прекрасно понимаю, что мы не такие уж и бедные, поскольку у нас есть большая машина, которая стоит очень дорого. Папа всем рассказывает, что она обошлась ему очень дорого. Он ее обожает и каждые выходные моет перед гаражом. Нам запрещено что-либо есть в машине из-за крошек, потому что дополнительная опция кожаных сидений стоила целое стояние. Летом эта опция нагревается, а еще к ней прилипают голые ноги, но папе все равно, ведь он в шортах не ходит. Короче, мы не бедные, просто папа не любит отдавать деньги маме, потому что она всегда пускает их на ветер. Он предпочитает отдавать их продавцу автомобилей.