Украина (СИ) - "Д. Н. Замполит" - Страница 54

— Ми встречались в Царицыне, таварищ Махно, здравствуйте.

— Здравствуйте, товарищ Сталин.

Сияющий путь

Июль 1927, Екатеринославская область

Игрень у нас сельсовет образцовый: парочка немецких колоний преобразована в показательные хозяйства, остальное сплошь коммуны, ТОЗы и совхозы, витрина нового агропроизводства. От Екатеринослава на поезде — меньше часа, все под присмотром, все знакомо.

Особенно колония возле Александровки, на речке Самаре, куда я ездил много раз, но сегодня — по особому приглашению. Их развезли по Екатеринославу и отправили в другие города сильно заранее, чтобы никто отвертеться не смог, оттого на дороге от Игреня непривычно много автомобилей и повозок, набитых гостями.

А началось все с необычного гостя, решившего перебраться к нам учителем с более северных земель. Ну я в него и вцепился — есть для вас настоящее дело, товарищ! Он поначалу в отказ пошел — сожрет меня ваш губнаробраз с потрохами и косточек не выплюнет. Дело-то новое, никто не знает, как браться, а критиков у нас всегда в сто раз больше, чем тех, кто тянет.

— Нет у нас губнаробраза, а с главой отдела просвещения я вас познакомлю, боевая женщина!

— Что, прямо с вами воевала? — сверкнул стеклышками круглых очков гость.

— Ну да, в Культпросвете.

Агафья Кузьменко, разве что сменившая фамилию на Лютая, как услышала, что предстоит, сразу же сказала:

— Критики не бойтесь, в обиду не дам.

— Так я здесь все равно никого и ничего не знаю!

Мы с Агашей переглянулись:

— Будет у вас помощник, он тут все ходы-выходы наизусть знает. Сидор!

— Га? — раздалось от окна.

— Поручение тебе: собери в Екатеринославе всех беспризорных, свези их в старую немецкую колонию, что у Александровки, вот товарищ ими заниматься будет.

— Не, Несторе, я з тобою!

— То есть шашкой махать да, а детям помочь нет?

— Невже ты думаеш, Нестору, що у Сыдора Лютого душа не болыть за кожного сыроту-безпрытульника? Болыть!

— Вот и займись.

И Сидор занялся, почти восемь лет с того дня прошло.

Первые полгода дались с большими трудами, но понемногу пошло-поехало, вот и сегодняшний праздник впервые отметили в 1920-м, День первого снопа, самое начало июля. За эти годы из внутреннего события колонии он вырос в ежегодный отчет перед областью и всеми, кто поддерживал колонию.

Как перед товарищем Сергеевым с женой Елизаветой, которых я и Татьяна подхватили на вокзале в Екатеринославе — дальше мы помчались на авто. Как перед директором Гуляй-Польского совхоза Савва Махно, доехвашего поездом до Игреня и пылившего в сторону колонии со своим местным коллегой на его пролетке. Само собой, семейная чета Лютых и многие, многие другие.

Церемония отшлифована до мелких деталей — неделю до праздника в колонии наводили лоск, развешивали гирлянды и лозунги, резали поросят и готовили грандиозный обед. На въездной арке полукругом вывели «Нет свободы без солидарности!», с обратной стороны (чтобы не пугать товарищей коммунистов) — «И водрузим над землею черное знамя труда!»

Как водрузил черное знамя в Таганроге Сема Каретник. Рывок конной группы его корпуса весной 1919 был страшен и внезапен, тылы Корнилова треснули, как гнилая ткань, и расползлись. Удрали даже французские и английские миноносцы, союзники поначалу хорохорились и требовавшие вывезти склады. Но Сема дал им время «до подхода тяжелых батарей» и постарался, чтобы об этом узнали экипажи. Уход союзников, не соизволивших взять на борт никого из русских, подорвал и без того не блестящее моральное состояние Добровольческой армии.

Громкий сигнал клаксона заставил обернуться — нас догнал форд, из него нам махал комбриг Нижняковский, герой Сиваша и Крыма. Как только Красная армия всерьез взялась за белых, летом 1919 мы двинули наши части через Гнилое море и перешейки, на соединение с крымскими партизанами. Степной Крым покорился меньше чем за неделю, горный оказался посложнее, но все равно к осени мы зачистили и прибрежный, вытолкав союзников и добровольцев взашей, еще до Новороссийска. Более того, штрафной полк Полонского (отстоял я его от желающих расстрела) захватил парочку кораблей, которые французы вознамерились увести с собой.

А дальше… дальше ударил Южный фронт, казачьи части предпочли разойтись по домам, к осени Ростов, Батайск, Екатеринодар и Ставрополь вернулись в состав РСФСР. После трагедии Новороссийской эвакуации, когда остатки добровольцев бросали все и всех, в Константинополе застрелился Корнилов.

Впереди замаячили верховые наблюдатели-горнисты из колонии, оповестившие о нашем приближении. У ворот, под флагами, за столом комиссии по встрече, все гости отмечались, получали три колоска в петлицу и картонку с приглашением того или иного отряда колонистов сидеть за обедом вместе с ними.

А как только мы вошли в ворота и не успели даже толком оглядеть украшенные беседки у прудов, между которыми на ветерке машут белыми крыльями скатертей обеденные столы, и букеты на них, и суету хозяйственной комиссии, как оркестр грянул «Махновскую»:

Ну, не только анархистские. Поляков били дружно, от чистого сердца — а нехрен было соваться, когда республики внутренним врагом заняты! Паны Киев чуть было не взяли, но потом прошло наше предложение, и от Фастова на Житомир, от Житомира на Луцк, от Луцка на Люблин помчалась вперед Первая конная армия Каретника. Дивизия Миронова, дивизия Думенко, дивизия Марченко, пулеметный полк Кожина. Если с братьями Филиппом и Феофаном Мироновыми все и так ясно, то вот служба в одной армии двух братьев Пархоменко, члена РСДРП с 1904 года Александра и комполка Юзовского корпуса анархиста Артема, вызывала постоянные подколки. Кстати, брат Павла Дыбенко, анархо-коммунист Федор тоже у нас воевал. И Сталин, как член РВС Юго-Западного фронта. Того самого фронта, который после разгрома поляков успел пробиться в Венгрию.

В Белоруссии пилсудчиков прижал фронт Уборевича, ввалили тогда панам как следует, про Кресы Всходны они и думать забыли. Когда стало ясно, что в Люблине, Седлице и Белостоке мы не остановимся, Польшу кинулись спасать Антанта и лично лорд Керзон, предложивший свою линию — этническую границу между Белоруссией, Украиной и Польшей. Ее-то и приняли за основу, никакого Рижского договора тут и в помине не случилось, как не случится и «Освободительного похода 1939 года».

Во дворе и в помещениях колонии все больше гостей. Представители Екатеринославских заводов, депутаты Советов, корреспонденты, приглашенные из соседних сел, ветераны. Автомобили ставили на специально огороженную площадку, лошадей вели к конюшням, шустрые хлопцы и девчата расхватывали приехавших показывать колонию.

Амбары, свинарник, механический ток, мастерские, зарыбленные пруды, столовая, спальни, умывальники, овины и все-все-все — если не по последнему слову агрономии и техники, то уж по предпоследнему точно. А учебные классы по слову русскому, не случилось тут у нас никакой «украинизации», как ни бился Вдовиченко. У нас же свобода, хочешь учить детей украинскому — учи, не хочешь — не учи. Делопроизводство и высшее образование постепенно перешли на исключительно русский. А книги на украинском и газеты печатаются вовсю, особенно в западных областях.

Когда мы подошли к зданию клуба, я придержал Татьяну и Елизавету, поскольку точно знал, что случится дальше, и поостерегся. А вот Артем бдительность потерял, и на него из-за всех углов бросились члены совета командиров, подняли и сразу же подбросили вверх.

Бросили бы и меня, но я крепко держал женщин под руки, а отцеплять силком коммунары не рискнули, так что мы втроем получили отличную возможность похохотать над тем, как качают Сергеева. Замелькали в воздухе полы серого летнего френча, шевровые сапоги, растопыренные руки, улетела в сторону белая полотняная фуражка.