Украина (СИ) - "Д. Н. Замполит" - Страница 22

С другой стороны вагона доносился громкий разговор, я перегнулся через борт — там посреди кучки путейцев стоял Артем.

— Ба! Пропащая душа, а я тебя по всему городу обыскался!

— Привет, сейчас.

— В чем проблема? Может, помочь?

Артем скривился:

— Да чем ты поможешь, тут инженер нужен!

Спорили, как выяснилось, об упорах — орудие-то тяжелое, отдача будь здоров, при повороте ствола поперек направления движения может и с рельсов сбросить, а палить только вперед — лишать себя маневра огнем.

— Предлагаю прикрепить на все четыре угла шарниры, а на них куски рельс так, чтобы при откидывании упирались в землю.

— Ну так насыпи всякие бывают, уровень разный!

— Винтовые упоры сделать бы…

— Не успеем. Заказать закажем, но когда они будут?

— То есть длину упора мы менять не можем… — задумался Артем. — А если менять высоту вагона?

— Да как же?

— Домкраты поставить. Ну, те, что при замене колесных тележек используют.

Мелькнула мысль, что они мне сейчас наконструируют такого, что потом не расхлебаешь.

— А что товарищи, среди заводских инженеров сочувствующих революции нет?

Рабочие переглянулись, зачесали в затылках:

— Может, Визко? Он вроде из этих, украинских эсеров…

Инженера мы нашли часа через два и еще час уговаривали его взяться за дело. Но понемногу он втянулся, с ходу забраковал предложенное Артемом, потом добыл из кармана логарифмическую линейку и долго сосредоточенно считал, временами поднимая глаза к световым фонарям на крыше цеха. Наконец, он выдал заключение — дым в трубу, дрова в исходное, то есть делаем шарниры с рельсами, но немножко не так.

Вагон предстояло вывешивать на домкратах, поворачивать упоры и опускать так, чтобы упоры тяжестью вагона вдавливались в землю. Оставалось только доработать конструкцию, чтобы все это происходило быстро.

— Лихо ты с рабочими общий язык нашел, — позавидовал я Артему, когда мы возвращались с завода.

— Родные стены помогают, меня на заводе еще с первого марксистского кружка помнят, лет двадцать назад я тут начинал.

— Так ты что, екатеринославский?

— Родился под Фатежем, а учился здесь, в том ремесленном, где штаб.

— Да ладно?

— Точно, — разулыбался Артем. — Хочешь, покажу, где мы литературу прятали?

Но с этим произошел облом — за последние лет пятнадцать здание несколько раз ремонтировали и разок перестраивали, некоторые ухоронки снесли вместе со стенами, некоторые, наоборот, заложили.

После неудачных поисков тайничков мы уселись выпить чайку.

— Я вот что думаю, — обнял стакан ладонями Артем. — Нам надо свой НКПС делать.

Ну так-то он прав, ведомство путей сообщения нужно, создать его на базе дирекции Екатерининской дороги не особо сложно, только кто там рулить будет? У меня из путейцев все больше низовые сотрудники — стрелочник Липский, машинисты да смазчики. А нужен человек разбирающийся и не один. Возьмется Артем — натащит своих большевиков, к бабке не ходи.

— Надо, да только где толковых людей взять?

— Ну, кого-то из дирекции, кого-то из наших, кого-то из твоих.

— Буду думать.

— Хорошо. А вот скажи, — сменил тему Артем, — Петлюра занял Киев, а советские дивизии уже в Чернигове и Нежине, столкновение неизбежно. Ты кого поддерживать будешь?

— Что за дурацкий вопрос?

— Ну так у тебя же договор с Винниченко, а Винниченко — председатель Директории.

Винниченко еще туда-сюда, а вот петлюровцы мне точно не братья, но как ответить Артему, чтобы он поверил?

— Директория сейчас это Петлюра и его войска.

Ну и добавил то, что крайне возмутило левых эсеров в наших рядах. Директория после изгнания гетмана декларировала освобождение всех политических заключенных, как это принято у социалистов. Но вот Каховскую они из тюрьмы не выпустили, а ведь именно она готовила с Донским теракт против фельдмаршала Эйхгорна.

— Ничего, выбьем их из Киева, опустим! — утешил меня Артем.

— Глядишь, и Винниченко сам от них удерет, если сообразит вовремя. И останется один Петлюра диктаторствовать.

Чай мы допили под разговор о принятой на съезде программе, Артем все пенял, что в ней не указано строительство светлого будущего в форме всемирной республики советов и построения коммунизма на всем земном шаре. Я вяло отбрехивался что у нас народ простой, от земли, им лучше нечто более осязаемое, чем лапша на уши. Глобальная коммуна — далеко и непонятно, тем более люди к незнакомому относятся с опаской и всякую гадость, даже частную, рассматривают как системное качество «коммунии».

— Это ты зря, — хмурился Артем. — Сколько людей к нам пришло из-за веры в коммунизм!

— С верой это лучше к попам, про коммунизм надо знать, а для этого долго учиться. А вот хорошая жизнь, сытая, без урядника и уездного заседателя, она ближе и понятней. А что верят неудивительно. Империалистическая война многим мозги сдвинула, — и тут я расслабился и прокололся, — посттравматический психоз называется.

Артем вскинулся:

— Откуда ты такие слова знаешь?

Пришлось срочно перебивать испытанным приемом:

— От верблюда. Ты лучше скажи, будут патроны или нет?

— Да иди ты! — мгновенно озверел Артем.

— Тебе целый Ворошилов сказал, что без патронов нельзя, а ты лаешься!

Проблема координации действий с РККА обострялась с каждым днем. Повстанческая армия держала двухсоткилометровый фронт против корниловцев в Донбассе, но никакого снабжения так и не получала, несмотря на обещания и заверения. Более того, если с командукром Антоновым-Овсеенко некоторое взаимопонимание имелось, то командюж Гиттис, царский еще служака, следовал в русле стратегии товарища Троцкого — никаких поставок без полного подчинения. А таковое — уверенный путь в могилу, если не от пули комиссара в спину или приговора ревтрибунала, то несколько позже. Помянутые Антонов и Гиттис, насколько я помнил, 1937 год не пережили.

Так что я лучше останусь в памяти не красным командармом вроде Якира или Блюхера, а создателем Приазовской республики, казаком свободы и орлом степным.

— А ты подчиняться не хочешь, — даванул на больное Артем.

— Знаешь, в чем ваша беда, Федор?

— Наша это чья? — насторожился Артем.

— Большевиков.

— Ну-ну?

— Вы совершенно не умеете взаимодействовать с союзниками. Чуть что не по вашему — тут же решительное размежевание. Были меньшевики — размежевались, были трудовики — размежевались, удивительно, как вы до сих пор с эсерами не разодрались.

— У тэбе розуму богато, та вдома не ночуе! — отбрил на украинском Артем, а я чуть не поперхнулся от такой неожиданности. — Они все оппортунисты!

Ну да. Чистота учения, спаянная профессиональная партия и все такое.

— Угу, а когда вы победите, в чем я не сомневаюсь, привычка к единому мнению останется. Но люди всегда будут тянуть в разные стороны, по разным причинам, с разными целями. И тем, кто станет большинством, придется этих новых оппортунистов брать к ногтю.

— Возьмем, не впервой.

— И это не вызывает сомнений. Только большинство составят те, кто прошел гражданскую войну и привык оппонентов, скажем так, устранять физически.

— Это смотря куда они будут тянуть. Некоторых и устранить можно.

Вот хороший человек Артем, но большевик. Он меня еще одним удивил — когда мы малость расслабились и от дискуссий отошли, он вдруг мечтательно потянулся:

— Бросить бы всю политику, поехать бы сейчас в Севастополь…

— Зима же, море холодное, — не понял я.

— Не, не купаться. Там английские корабли стоят, моряков сагитировать на нашу сторону. Уверен, у меня получилось бы.

Ну да, он, помнится, половину Австралии на уши ставил, так и здесь справился бы, но есть одна неприятная деталь.

— Контрразведка, Артем, с ней у англичан весьма неплохо. Охранка по сравнению с ними сущие дети. Поймают и повесят.

Он вздохнул — никакой романтики, партия приказала заниматься другими, скучными делами.

Бои вокруг Юзовки потихоньку набирали обороты, мы, не закончив одной реорганизации, затеяли следующую — разворачивали боеучастки в корпуса Екатеринославский, Юзовский и Мариупольский. Полтавский, Харьковский, Купянский участки, в силу установления контакта с частями РККА не имевшие перед собой противника, перебрасывали на восток и сводили в Харьковский корпус.