Обман (ЛП) - Джастер Наталия - Страница 20

Снимите шелуху с принцессы, и там окажется женщина. Снимите шелуху с женщины, и вы обнаружите сердце, которое либо ускоряет бег, либо замирает, в зависимости от того, что сказал или сделал мужчина. Независимо от моей власти, шут мог обезоружить меня. Он мог заставить меня делать то, чего я обычно не делаю, абсурдные вещи, вроде того, чтобы прикоснуться к нему в ответ.

Я использовала дерзкую тактику, чтобы заставить Поэта замолчать. Я бросила ему вызов своим прерывистым шепотом и слишком близким расстоянием.

Ощущения от близости с ним вернулись, принеся с собой неохотные проблески любопытства. Тянущая боль свила гнездо внизу моего тела, в том месте, о котором я позволяла себе думать лишь в редкие минуты беспомощности и разочарования.

Словно привязанное к моим мыслям, это самое интимное место сжалось. Внезапно обитый тканью стул показался слишком гладким, недостаточно жестким, чтобы облегчить эту пульсацию. Я заерзала, пока мое естество не потерлось о твердый край, угол, который, казалось, вцепился в ответ. Трение высекло искру, которая пронеслась вверх по бедрам.

Я замерла, что только усилило потребность. И когда я снова подалась бедрами к мебели, ощущение вернулось, на этот раз ярче и горячее. Дрожащий выдох сорвался с моих губ, так что я едва не вцепилась в стол. Это было ужасно и прекрасно, плохо и хорошо, жадно и жизненно необходимо.

Ложбинка между бедер жаждала повторения. Я вонзила зубы в нижнюю губу, потому что не должна была этого делать, потому что в этом не было смысла, потому что ни один нормальный человек не стал бы делать подобное о мебель.

Или стали бы? Любой в Весне знал бы ответ.

Он знал бы ответ.

Камин извивался и бросал обжигающие цвета на ковер. Я снова подалась вперед на сиденье, тихий звук сорвался с моих губ — и я уронила перо. Оно стукнулось о бумагу и скатилось за край.

Ахнув, я замерла. Затем вскочила со стула. Сгорая от стыда, я отошла на безопасное расстояние от пламени. Ни одна уважающая себя уроженка Осени не стала бы так унижаться.

Что на меня нашло? Зачем я это сделала?

И почему мне хочется сделать это снова?

Это, должно быть, проделки Весны. Этот Сезон испытывал меня. Пребывание здесь разрушало мое самообладание и здравый смысл.

Спустя несколько мгновений моя кожа остыла, пульсация в теле улеглась, и благословенное здравомыслие вернулось. А вместе с ним всплыло другое воспоминание, с которым я могла справиться.

Вы делаете дураками так называемых дураков.

Я опустилась в кресло. Слова Поэта оказались еще более могущественными, чем его физическое присутствие. И он был прав. То пятно смущения, которое я испытала во время пира, не шло ни в какое сравнение с тем, как мы позволяем обращаться с другими.

Другими. В этом тоже была проблема — в том, что мы позволяем себе думать о ком-то как о «других».

Я могла бы легко исписать страницы, оспаривая наши манифесты о равенстве и человечности. Я могла бы писать без остановки. Я могла это сделать.

Отец посоветовал бы мне думать, не зацикливаясь, а затем писать, не критикуя. Его наставления ставили меня в тупик, хотя мне так их не хватало. В мыслях я видела его лицо, морщинки вокруг его платиновых глаз, кривоватый наклон бороды, когда он улыбался, и Y-образный шрам от битвы на щеке.

Ком подступил к горлу. В отличие от деталей его лица, время затмило его голос. Годы растворили воспоминания о его баритоне, как вода поглощает капли крови.

Слезы защипали уголки глаз. Как бы я хотела, чтобы ты был здесь.

Дверь в прихожую со скрипом приоткрылась. Я быстро смахнула слезы и расправила плечи.

Мама вплыла в спальню. Полосы баклажанового атласа облегали ее изгибы, а ноги были босыми. Иногда придворные Весны делали так — бегали по замку босиком. От гостящей королевы ожидали соблюдения их обычаев.

Мама остановилась позади меня.

— Все в порядке? — спросила она мое отражение. — Не могу понять, ты светишься или у тебя температура.

Я выдавила печальную, но отстраненную улыбку:

— Это был долгий день.

— Тогда тебе нужно отдохнуть. Я пришла пожелать тебе спокойной ночи.

Неужели уже так поздно? Я взглянула на свечу, мерцающую на столе. Двенадцать линий, вырезанных на воске, указывали на прохождение каждого часа. И в самом деле, пламя догорело до следующей отметки.

— Как моя дорогая? — поинтересовалась мама.

— Дорогая, — ответила я ее двойнику в зеркале.

— Ты хорошо себя вела в мое отсутствие? Держалась подальше от поклонников? Избегала скандалов?

— Да. Да. Да.

— Значит, мне следовало воспитать тебя лучше, — съязвила она, хотя в ее словах скользнула доля правды. Она положила руки мне на плечи и посмотрела на меня в зеркало. Иногда я боялась, что она видит там лицо отца, ту жизнь, которую я у нее отняла.

Пребывание в Весне еще больше душило наши отношения. После того первого вечера она перестала советовать мне, что надеть и как себя вести. Более того, она перестала намекать на то, чтобы мы делили одни покои, проводили время наедине, делились секретами.

Я прикоснулась к Придворному Шуту. Я ему не доверяю. Я скучаю по отцу. Я скучаю по дому. Я скучаю по тебе.

— Дорогая. — Мама убрала руки с моих плеч, взялась за спинку моего стула и наклонилась вперед, ее профиль завис рядом с моим. — Я лишь хочу, чтобы ты радовалась этим дням. Ты могла бы завести здесь друзей. Или, возможно, есть что-то конкретное, о чем ты хотела бы поговорить?

— Я не могу понять, с чего начать этот анализ, — сказала я, указывая на чистый пергамент.

Это было не совсем правдой. Я знала, с чего начать. Просто я не смогла нацарапать ни единой стоящей мысли.

Ее лицо просветлело. Она двинулась, чтобы взять табурет у камина.

— Хочешь, я помогу?

— Я устала, — сказала я, останавливая ее движения. — Может, завтра?

Это обнадеживающее выражение дрогнуло.

— Понимаю. Ну что ж. Завтра, — согласилась она. — Не забудь…

— Задуть свечи, — закончила я.

Мы обменялись неловкими улыбками. Она протянула руку, ее пальцы разгладили мои волосы и поправили пучок. Клянусь, это прикосновение ощущалось как пробуждение и засыпание, как защита и одиночество.

Замок был таким формальным, церемониальным местом. Но рядом с ней он смягчался, превращаясь в дом, с разбросанными повсюду уютными мелочами. Подушки и одеяла. Пар от чайника. Расческа.

Интересно, что бы она сделала, если бы я схватила со стола платок и в шутку хлестнула ее по запястью, или если бы я высунула язык, а затем подразнила ее, или если бы я открыла баночку с бальзамом для губ и размазала его по ее подбородку, или если бы я взяла перо и написала свои секреты на пергаменте, чтобы она их увидела — действия, в которые я бы с радостью сыграла годы назад.

Вместо этого мама ушла. И я позволила ей уйти.

Весенний ветерок скользнул сквозь щели в окне, ароматы сумерек и природы ударили мне в нос. Поднявшись, я подошла к стеклу и открыла створку, вдыхая флору всей панорамы.

У каждого королевства была своя Корона, свой двор, свои воины, свои слуги, свои крестьяне и свои жнецы. Но у королевств также были разные ландшафты, менталитеты и специализации.

Скромная, милосердная Осень. Край практичности и спокойствия. Наш замок, возвышающийся над полями кукурузы и пшеницы, и сады, усыпанные грушами. Ароматы влажной земли и мокрой шерсти. Хруст листьев. Строители, фермеры и мельники.

Задумчивая, стоическая Зима. Ледяной край мудрости. Белый мир с крепостью, острой как клинок, окруженной замерзшим озером, гладкая поверхность которого переворачивала мир с ног на голову. Утопленные в снегу жилища, библиотеки и университеты, медицинские залы. Ученые, писцы и охотники.

Неутомимое и темпераментное Лето. Гневный край пламени, безжалостных океанов и соленого воздуха. Крепость, высеченная в скале рядом с волнами. Пещерные крики павлинов, коридоры, уставленные аквариумами, и водопады внутри помещений. Рыбаки и рыбачки. Создатели сетей, канатов и парусов. И песчаные странники — исследователи, бороздящие неизведанные моря королевства.