В объятиях чудовища (СИ) - Кузьмина Виктория Александровна "Darkcat" - Страница 24

Его объяснение прозвучало убедительно, и я кивнула, доверяясь ему. Я допила чай до дна, чувствуя, как по телу разливается тяжесть, а мысли становятся ватными и покладистыми.

– Спасибо, – прошептала я, голос дрожал. – Прости, что я тебя выдернула. Я… не должна была. Наверное, надо было в полицию…

Он нахмурился, его брови сошлись, делая лицо строже.

– Ева, твоей жизни угрожала опасность. Я же говорил тебе: если вдруг что-то случится, звони мне. – Его тон был твёрдым, но в нём сквозила забота, которая казалась искренней.

Я закусила губу, борясь со слезами.

– У тебя и так из-за меня проблемы… В институте все говорят… – Я отвернулась, чувствуя, как щёки горят. – Распространились слухи, что у вас с Милой проблемы, что вы расстаётесь… И что это из-за меня. Но я ведь не хотела… Я ведь…

Он встал резко, подошёл сзади. Его руки легли мне на плечи, сжали, не больно, но ощутимо, как будто фиксируя меня на месте. Я замерла, чувствуя тепло его ладоней сквозь ткань футболки.

– Ева, у нас с Милой проблемы уже очень давно. Мы и раньше расставались но сходились... Но сейчас мы расстались окончательно. Мы это не афишировали. Так что ты ничего не сломала. Всё в порядке. Не думай об этом и не забивай свою голову. Ты молодец, что мне позвонила. – Его голос был низким, успокаивающим, но в нём была та же властная нотка, что заставляла меня чувствовать себя… под защитой?

Я лишь кивнула. Горячая жидкость обожгла горло, но принесла облегчение. Может, он прав. Может, я накручиваю. Но его руки на моих плечах… Они такие сильные. Слишком сильные.

– Ты голодная? – спросил он, отпуская меня и возвращаясь на место.

Я помотала головой.

– Нет… Только… – Я запнулась, заметив, что он уже переоделся: кофта, закрывающая шею и руки полностью, и брюки. Странно, почему он дома так ходит? Как будто прячет что-то. Или просто холодно? – Только чай. Спасибо.

Мы допили чай в тишине. Он предложил посмотреть фильм, но время было позднее, и я почувствовала, как веки тяжелеют. Демид улыбнулся, доброй улыбкой, но мне показалось, что она не доходит до глаз, оставаясь на поверхности, как маска.

– Пойдём, пора спать, – сказал он, вставая. – Время позднее.

Он привёл меня обратно в комнату, где я переодевалась. Большая кровать выглядела приглашающе, но я запротестовала:

– Можно я посплю на диване в зале? Это твоя комната…

Он лишь улыбнулся, хлопнул меня по плечу, легко, но с той же уверенностью.

– Всё лучшее для гостей. Спокойной ночи. – И ушёл, оставив меня одну.

Я легла на постель, ворочаясь какое-то время. Простыни пахли им, тем же цитрусом и деревом. Слишком близко. Слишком… интимно. Но я так устала. Сон накрыл меня, глубокий и беспросветный.

Сквозь непроглядную пелену сна на меня наплывали ощущения, густые и влажные, как сам этот сон. Сначала просто тепло, тяжёлое и расслабляющее, разливающееся по жилам. Потом — прикосновения.

Чужие, но до жути знакомые руки. Большие, шершавые ладони медленно скользили по моим бёдрам под мягкой тканью футболки, обжигая кожу жаром. Грубые пальцы впивались в плоть, сжимая ягодицы, заставляя меня непроизвольно выгибаться, раздвигали ноги с тихой, непререкаемой силой. Я пыталась закричать, шевельнуться, но тело было ватным, парализованным, оно не слушалось, оно… предательски отвечало.

Губы. Где-то в области шеи, чуть ниже уха. Горячие, влажные поцелуи, сменяются лёгкими укусами, от которых по спине бежали мурашки и в низу живота закручивался тугой, стыдный узел удовольствия. Я слышала собственный стон, глухой, придушенный, рождённый где-то глубоко внутри.

А потом его пальцы нашли меня там. Влажные, уверенные, они скользнули между сжатых ног, легко раздвигая, открывая. Язык? Нет, сначала просто пальцы, медленные, кружащие, раздвигающие складки, находившие ту самую чувствительную точку и принимавшиеся ласкать её, с нарастающим давлением, с упорной настойчивостью, от которой всё внутри сжималось и плавилось.

Где-то на периферии сознания я чувствовала, как другая рука сжимает грудь, большой палец проводит по соску, уже твёрдому и болезненно чувствительному, заставляя его набухнуть ещё сильнее под тканью, и по нему тоже пробегала волна того же влажного, ласкового тепла, будто его тоже касались губами.

Мир сузился до темноты за веками, до жара, раскалявшего меня изнутри, до этих влажных, мастерских прикосновений там, которые сводили с ума. Я тонула, задыхалась в этом ощущении, в этом стыдном, диком, всепоглощающем удовольствии, которое выталкивало из горла всё новые и новые стоны. Моё тело, моё предательское тело, выгибалось навстречу этим ласкам, само себя подставляя, требуя большего.

И когда волна, наконец, накрыла меня, это было ослепительно и беспощадно. Судорожная дрожь, молнии за закрытыми глазами, тихий, сдавленный крик, который так и не смог вырваться наружу. Всё внутри сжалось, затрепетало и расслабилось, оставив после себя лишь пульсирующее, влажное, абсолютное блаженство и горький привкус стыда.

И я, совершенно разбитая, провалилась обратно в чёрную, бездонную пучину, даже не пытаясь больше бороться.

Утром я проснулась одна. Потянулась, увидев яркий день за окном. Приснилось. Всё это приснилось. Я была одна в комнате, одетая в его футболку. Вышла в коридор. Демид сидел на диване в кофте и штанах, смотрел какую-то передачу. Он повернулся ко мне, улыбнулся.

– Демид, я забыла закинуть вещи в стирку. Можно я воспользуюсь твоей стиральной машиной? – спросила я, подходя ближе.

– Доброе утро. Да, конечно. Извини, что сам об этом не подумал. Ты вчера была в таком сильном стрессе. Пойдём. – Он встал, и мы пошли вместе в ванную. Я закинула свои вещи в машинку, и спросила:

– А тут нет функции сушилки?

Он на миг застыл, потом повернулся ко мне и сказал:

– Нет, к сожалению, нет. Я всё хочу купить себе отдельную сушильную машину, но как-то руки не доходят. Придётся подождать, пока высохнет. Можем пока позавтракать и посмотреть фильм.

Он улыбнулся доброй улыбкой, но мне показалось, что до глаз она не доходит, как будто что-то скрывает. Он такой… неоднозначный. Помогает, заботится, но всегда как будто на шаг впереди. Я кивнула, чувствуя лёгкий озноб, не от холода, а от ощущения, что в его квартире я в безопасности, но и в ловушке.

22. Девушка

— Ты здесь живёшь? — Голос Демида прозвучал низко, с ноткой удивления, граничащей с неодобрением. — Ева, это не безопасный район.

Я замерла у входа в подъезд, чувствуя, как его слова повисли в воздухе, тяжёлые и осуждающие. Пятиэтажка, моя хрущёвка, выглядела особенно уныло в этот вечер: облупившаяся краска на стенах, потрёпанные ступени, ведущие в тёмный проём, где лампочка над дверью мигала тускло, как умирающая звезда. Дождь, который лил весь день, превратил двор в грязное месиво, и лужи отражали серое небо, делая всё вокруг ещё более мрачным.

Демид стоял рядом, высокий, в своём идеальном бежевом пальто, которое, казалось, не впитывало ни капли влаги, и осматривал здание нахмуренно, с лёгким прищуром, будто оценивал не просто дом, а всю мою жизнь. Мне стало стыдно — остро, до жара в щеках. Как будто он увидел мою нищету, мою беспомощность, и теперь жалеет, что связался.